Братья Никитины

Юлия Никитина, видя, как терзается муж разрывом с братом, разведала его местопребывание и съездила туда. Уговором ли, мольбой ли, а может, и добрым задушевным словом она вернула деверя к братьям. С этого времени начинается новый период их деятельности.

Счастливые оттого, что опять вместе, опять — сила-мощь, братья Никитины, словно бы наверстывая упущенное, разом навалились, наддали и — полным ходом вперед, что твоя тройка, «бойкая, необгонимая», воспетая Гоголем, несущаяся вперед так, что «летят версты, летят навстречу купцы на облучках своих кибиток... и косясь постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства».

В эти годы Никитины вынуждены были пускаться во все тяжкие. Лишь бы иметь доход. В программах, афишах и газетных объявлениях тех лет встречаешь то некую «заклинательницу змей, красавицу креолку, танцующую с четырехметровым удавом», то «диких женщин из дагомейской колонии под предводительством принцессы Гуммы», то выставку самых маленьких и красивых людей в мире, которая, как гласили объявления, «показывалась в Петербурге, в Москве и во всех столицах Европы».

Акнму Никитину пришлось научиться составлять завлекательную рекламу, не слишком-то заботясь, чтобы она строго соответствовала фактам. Долгие годы в их цирке выступала «голландская артистка мисс Ван-Дер-Вельде». Однако, по рассказам, «иностранка» в недавнем прошлом — отчаянная одесская девчонка, дитя порта; ее подобрал директор провинциальных цирков Лар, наторелый делец. Этот-то Пигмалион и превратил уличную Галатею в мисс. Броский иностранный псевдоним пристал к ней настолько прочно, что ее собственное имя уже забылось. В цирк братьев Никитиных она попала в самом начале карьеры. Не жалея красок, ее рекламировали как «королеву воздуха и воды», исполнительницу «сатанинского огненного полета или прыжка Мефистофеля и ад» (артистка прыгала из-под купола цирка с высоты 80 футов в небольшую яму, вырытую посреди манежа. Для пущего эффект поджигали керосин, налитый поверх воды, так что в момент прыжка брызги взметывались огненными снопами). В погоне за кассовым успехом директорам не приходилось быть слишком-то щепетильными...

Как-то в Костроме Аким Никитин прослышал о великане - лесном жителе. Шла молва, будто он появляется иногда на базаре. Народ дивится чудищу, ахает, судачит. Аким — нос по ветру— быстро смекнул: хорошо   бы   такого   показывать в манеже, добрая была бы приманка. Бойкие подручные Никитина привели к нему великана. Оказалось, и в самом деле живет в лесу, в шалаше. Разговаривали с детинушкой, вскидывая головы  (росту в нем 2 метра 45 сантиметров). Аким с поддакивателями долго уговаривал лесовика поступить к нему в артисты, а он никак не мог взять в толк, чего от него хотят.

Натаскивать новоиспеченного богатыря на атлетические премудрости приставили Дмитрия, который показывал ему упражнения с гирями, втолковывал секрет, как рвать цепи и пробивать гвоздем, зажатым в кулаке, с одного удара вершковую доску... в афише его объявляли: «Силач великан, лесной дикий человек. Питается исключительно сырым мясом».

Беспокойные странствия этих лет вместили в себя и стычки с класть имущими, и кипение страстей, и новые распри между братьями. Но главным было — изматывающие поиски городов, где можно поставить цирк без риска прогореть.

БИТВА ЗА РУССКИЙ ЦИРК

1

Самая беспокойная пора для Никитиных — зимние месяцы. И не то было бедой, что под бязевым шапито у артистов зуб на зуб не попадал, а то, что публику не завлечь в холодный цирк. Строить же помещение с печами, с засыпными стенами им, только-только встающим на ноги, слишком начетисто. Единственный путь — перекочевывать в теплые края.

Однако во всех губернских городах юга обосновались зарубежные содержатели цирка, среди которых наиболее прочно осели тогда в России Карл Велле, братья Годфруа и Вильгельм Сур — выбей-ка их оттуда.

Иностранные артисты издавна находили в России радушный прием. Знаменитые клоуны братья Фрателлини, проработавшие в наших городах целых одиннадцать лет, скажут: «Русский зритель— самый чудесный ценитель цирка в мире». Да, Россия для чужеземных циркистов и впрямь была золотоносной жилой. Вот почему они изо всех сил цеплялись за крупные города, вот почему с такой изобретательностью пресекали всякую попытку посягнуть на их материальные интересы.

В этой ситуации у братьев Никитиных оставалось только два выхода: либо смириться, довольствуясь уездными городишками, либо выйти на поле брани — умереть или победить. И братья Никитины поднялись против алчных чужеземцев, захвативших зрелищный рынок. Они были первыми из русских предпринимателей, кто энергично атаковал позиции иностранных цирковладельцев. В сущности, это была битва за то, чтобы русский флаг развевался на русской же крепости.

2

«Мы, несколько инженеров, были пионерами в долголетней борьбе с иностранным засильем на южных заводах»,— читаем в воспоминаниях знаменитого металлурга, академика, Героя Социалистического Труда М. А. Павлова. Хотя сказанное относится к годам более поздним, тем не менее картина, нарисованная академиком, была характерной для общего положения в царской России.

С «иностранным засильем», о котором мы только что прочитали, боролись едва ли не на всех участках русской жизни. Войну против него вели русские ученые — сперва Ломоносов, потом Бутлеров, затем Столетов. Сражались с «раболепством барства перед всем иностранным», по выражению поэта-революционера Огарева, и наши деятели музыки. Сражение начал М. И. Глинка, который смело выступил против господствовавшей тогда в музыкальном искусстве России моды на творения западных композиторов и создал русскую национальную музыку народно-реалистического характера. Духовным преемником Глинки стала «Новая русская музыкальная школа», известная также под названием «Могучей кучки». Распространялась эта битва и на книгопечатное дело, которое издавна находилось в руках иноземцев. На арену издательской деятельности вышла целая плеяда талантливых, по словам Куприна, «витязей книги».

В том же русле протекала и борьба за русский цирк.

Битва велась за крупные города, в которых можно ставить цирк, за публику, за ее внимание к искусству русских артистов, за общественное мнение, а главное — за то, чтобы утвердить на манеже национальный характер циркового искусства.

Этим, однако, проблема борьбы с иноземными поставщиками зрелищ не ограничивалась. Она была гораздо шире и многограннее и имела первостепенное значение для истории отечественного цирка, а в более широком смысле и для национальной культуры. И потому хотелось бы рассмотреть ее на нескольких уровнях: социальном, экономическом, художественном и, возможно, даже нравственном. Такой историко-проблемный подход позволит глубже уяснить общественную значимость этого сражения и увидеть его историческую масштабность.

Социально-экономические условия, которые господствовали в царской России, являлись благодатной почвой для опустошительной эксплуатации иноземцами монополизированного ими зрелищного рынка.

Не допуская русских цирковладельцев в большие города, Суры, Годфруа и Велле наносили им не только экономический ущерб, но и — что существеннее — сдерживали развитие национального предпринимательства. А кроме того, ущемляли становление наших артистических сил, притупляя их творческое самосознание. И это, пожалуй, было главным социально-нравственным уроном зарождающемуся отечественному цирку.

Ради собственных корыстных интересов варяги цирковой арены не брезговали и низкопробным зрелищем, диктовали нашей публике свои вкусы, не всегда безупречные, и тем самым наносили явный ущерб ее эстетическому развитию.

Вообще говоря, образ мыслей и образ действия этих импресарио, прикативших в Россию с целью наживы, был по самой своей сути хищническим.

Не гнушались антрепренеры с иностранными паспортами ни мошенничества, ни изощренных афер, ни подлогов, ни спекуляции. Основным же методом деятельности циничных стяжателей, наторелых в конкурентной борьбе, был подкуп должностных лиц—без взятки ни шагу. Корыстолюбцы добавляли свою каплю яда в моральное растление общества.