Таковым в основном был социальный и нравственный облик противника, с которым вступали в смертельную схватку храбрые русские ратоборцы.
Само собой разумеется, что борьбу за национальный цирк одним Никитиным без сподвижников было бы не выиграть. На флангах столь же смело и решительно отстаивали интересы соотечественников товарищи по оружию: семейство даровитых, разносторонних артистов Федосеевских, замечательные канатоходцы Егор Васильев и Федор Молодцов, династии Филатовых, Ивановых, первоклассные наездники Гавриил Полтавцев, Николай Козлов, Ксения Гунгорова, акробаты братья Красуцкие, жонглеры М. и К. Пащенко, эквилибрист Степан Степанов (настоящая фамилия Кривошеий), атлет Павел Ступин. Своей неповторимой самобытностью дарования, своим высоким мастерством они помогали успешно состязаться с иноземцами и прочно закреплять за русскими плацдармы на цирковом поприще.
Расправляли крылья для больших полетов клоуны-дрессировщики Анатолий и Владимир Дуровы, определившие на долгие годы вперед своеобразный путь развития клоунады, резко отличной от исполняемой заезжими комедиантами, тесно связанной с русской действительностью. По тому же пути пошли Матвей Бекетов, Лаврентий Селяхин, Сергей Кристов.
В провинции стали возникать цирки, содержателями которых были русские. Одними из первых выбились в директора артисты Николай Васильевич Тюрин. Василий Трофимович Соболевский, Петр Ильич Орлов, Евдоким Захарович Панкратов — собранные, энергичные, наделенные организаторскими способностями. На протяжении долгих лет они успешно вели дела, смело отстаивая свои позиции в борьбе с иностранцами.
Борьба за русский цирк приобретала характер определенного историко-соцнального процесса. Этот процесс активизировался и творческим вкладом последователей Никитиных — одаренных мастеров арены.
Эстафета социальных и художественных завоеваний передавалась одним актерским поколением другому. Ее подхватят цирковые семейства Альперовых, Афанасьевых, Бондаренко, Гурских, Ковригиных, Павловых, Лавровых, Соболевских, Сосиных, Старичковых, Юровых; громко заявят о себе талантливый дрессировщик Иван Мельников, клоуны М. Высокинский, Д. Бабушкин, И. Брыкин, В. Камбуров, братья Костанди, из рук которых эстафету обличительного смеха, направленного против мракобесия и тирании, примет будущий корифей советского цирка, его гордость и слава Виталий Лазаренко.
3
Трое суток мчал Аким Никитин до сытой Одессы, а вышел из канцелярии градоначальника огорошенный известием: «Место арендовано господином Годфруа...» Матерь божья, и тут сгорело. Ну прямо наваждение какое-то. Заколдованный круг: куда ни сунься, все уже занято, все арендовано. Верно Брукс говорил: без крупы кашу не сваришь, без денег контракт не подпишешь. Учил же, учил тебя, дурня: первое дело — связи. Ищи, как белый гриб в лесу ищут, через кого связи установить...
Вконец расстроенный, он бродил по улицам, как медведь-шатун по зимнему лесу, ничего не видел, никого не замечал, целиком погружен в свои невеселые думы. И что за напасть! Одни злоключения. И прошлый раз даром промыкался двенадцать дней: сперва в Полтаву, оттуда в Кременчуг, затем ни с чем в Екатеринослав, и дальше с тем же результатом: Александровская, Кривой Рог, Херсон, Николаев — и всюду не солоно хлебавши... Куда же теперь? Податься на Кавказ? Места, что и говорить, подходящие, одно скверно: Годфруа и там окопались. Зубами держатся. Сызнова в Новороссийск? Ну нет! Сыты. Три года назад вот так же искали места на зимний сезон. Город Новороссийск оказался не занят. Приехали, договорились, поставили шапптон. В первые же три дня взяли три приличных сбора, а на четвертый беда и приключилась. А ведь предупреждали знающие люди: обходи стороной эту чертову дыру... В полдень ни с того ни с сего такая тьма сделалась, что Юлька даже лампу зажгла в фургоне. И вдруг налетел чудовищной силы ветер. Фургон с грохотом опрокинуло, лампа — на пол, от разлившегося керосина вспыхнул пожар. Это счастье, что Юлюшка не растерялась и, несмотря на то, что фургон волочило по земле, сумела одеялами да подушками сбить огонь. Когда все улеглось, когда выбрались из фургона, потирая синяки да ушибы, то увидели, каких дел натворил этот осатанелый ураган. Шапитон вырвало с корнем, словно те деревья, что валялись повсюду вперемежку с телеграфными столбами и снесенными крышами. Превращенный в бесформенную груду, он был отнесен на несколько десятков сажен; клочья брезента жалко трепыхались на ветру, как лохмотья на нищем. Ребенка артистки Сорокиной нашли только на следующий день... Одна из лошадей-— жеребец Улан запутался шеей в ремнях и чуть не удушился. Фуру и телеги утянуло к берегу моря... На возмещение убытков не хватило всего заработанного в первые три дня.
Мальчишка-газетчик сунул ему под нос «Одесский листок» и бойко выкрикнул: «Читайте, господин хороший,—убийство жены и любовника на почве ревности. Не оторвешься!..» Никитин отвел руку шустряги — тут самому впору застрелиться...
«Куда же, куда же?..» — соображал он, сидя на скамейке возле какого-то окраинного домишки и внимательно разглядывая карту железных дорог — неразлучную спутницу, бережно подклеенную на марлю. Он изучал ее вершок за вершком в поисках какой-нибудь зацепки для своего изворотливого ума. Измаил, Тирасполь, Рыбница... Все не то, не то...
Он посчитал за лучшее воротиться домой, передохнуть и снова двинуться уже по другой ветке. Неожиданно с высокого берега ему открылось море. Море Никитин видел впервые. По тропке, петляющей между дачными заборами, он спустился к берегу. «Не больно-то любезно встречаешь гостей. Как и город твой»,— подумал Аким, отходя назад и вытирая платком забрызганное лицо.
Море, шумно кипя и пенясь, люто набрасывалось на берег и в бессильной злобе грызло камни... Нет, сейчас ему не это клокотание, а водная гладь нужна, вон как Фукудзава Сайсю, знакомый японский артист, говаривал: ум должен быть спокоен, как гладкая поверхность воды. Тогда, словно в зеркале, правильно отразятся все предметы.
И тут Никитин почувствовал, как сильно проголодался. Однако ресторан, который встретился на пути, он миновал, отыскивая кухмистерскую, где цены ниже: в его кровь прочно вошло правило экономить каждый грош.
Когда вплотную приближаешься к исследованию жизни и творчества какого-либо большого мастера, когда погрузишься в архивный материал, а особенно когда начнешь беседовать с современниками своих героев или читать о них в мемуарах, то снова и снова обнаруживаешь — сколько же легенд напластовалось на славном имени! Не миновали этого и Никитины. Одна из легенд как раз об этом — о прижимистости. Будто была у Акима Никитина старая деревянная ложка, сломанная уже и якобы собственноручно сшитая им суровыми нитками. С ложкой той он не расставался, носил якобы за голенищем сапога...
В кухмистерской, дожидаясь, когда принесут еду, Никитин, как ни голоден был, а привычке своей не изменил, всегдашнюю наблюдательность не ослабил. Ничто не ускользало от его внимания.
Дохлебывая щи, он вдруг услышал: за соседним столиком произнесли имя Годфруа. Что такое? Аким насторожился. Долетали обрывки фраз: «...обскакал конкурентов...», «...а уж после Севастополя братья Годфруа...» Севастополь... О нем Никитин уже наслышан — вести о пожарах в цирковых зданиях распространяются среди артистов с телеграфной быстротой. В огне погибло все имущество Годфруа и много лошадей. Никитины тогда решили: ну все! Больше не поднимутся. Но нет, плохо знаете Жана-Батиста Годфруа.
Теперь Никитин весь внимание. О чем толкуют эти двое пожилых мужчин, кто они? Их стол не ломился от яств: перед ними только чашечки с кофе. У того, что сказал про Севастополь, были пышные, седые бакенбарды; по-стариковски жилистая шея жалко торчала из большого стоячего воротничка, сюртук изрядно потерт, и рукава уже пообтерхались. Второй мужчина — толстячок со сверкающей лысиной,— обращаясь к собеседнику, назвал его Михаилом Феликсовичем. Никитин повторил это имя про себя: так он делал, когда требовалось закрепить что-то в памяти.
Надо познакомиться. Но как это сделать надежней? Подсесть за их столик?.. Прислать через официанта бутылку вина?.. Оба варианта тут же отмел. Будь они в подпитии... Впрочем, он сам разыграет из себя добродушного выпивоху. Этот путь самый ближний.