В памяти Никитина возникла массивная голова Вильгельма Сура в низко надвинутом на лоб черном котелке, из-под полей которого хищно посверкивал ястребиный глаз, и даже не весь глаз, а какая-то половинка его, ибо до самого переносья упала густая тень... Было это в конце прошлой осени. Цирк Сура только что начал сезон в Екатеринодаре, куда он, Аким, вот так же прикатил в надежде арендовать место, да был опережен этим пронырой. По своему обыкновению, остался посмотреть программу,— как же упустить случай разведать силы противника! Увидеть на манеже хозяина не рассчитывал, знал, что тот артистом никогда не был. И вдруг, незадолго до начала, возле ложи губернатора возникла крупная, полноватая фигура. «Никак, сам?.. Да, он,— сразу же решил Аким.— Так вот ты каков, Вильгельм Сур...» В чертах его лица читались заносчивость и самодовольство! Вспомнилось, как друг-приятель Петра, острослов Сашка Федосеевский, скаламбурил о Вильгельме: «Этого, говорит, на белый свет принес не аист клюве, а коршун в когтях...»
А Дерибас тем временем продолжал рассказывать: в последние годы ему редко случается бывать в цирке, а тогда по роду службы журналистской приходилось смотреть все программы. Семейство Годфруа наезжает в Одессу довольно часто. Тут у них нечто вроде зимней квартиры. Склад—имущество хранить — арендован. На его, Дерибаса, глазах более чем за двадцать лет семья Годфруа росла и распадалась. На второй год Жан-Батист выписал из Франции брата Луи, наездника весьма искусного, он тут блистал... Сделался совладельцем. На вывеске стали писать: «Французский цирк братьев Годфруа». Мария из мадемуазель превратилась в мадам. Господину Никитину, вероятно, известно, что она обручилась с негром, тоже наездником, если не ошибается, Вильямсом Куком. Впоследствии они отделились от родителей и вели дело самостоятельно. Года три назад приезжали в Одессу, но успеха не имели, несмотря на то, что программа была приличной. Публика бойкотировала ее цирк. По городу ходили слухи, а дыма, как известно, без огня не бывает, будто она жестоко истязает учеников и лошадей, а этого одесситы не терпят.
О крутом нраве Марии Годфруа Никитин уже наслышан. Вездесущий Саша Федосеевский, одно время работавший у ее отца, пожимал плечами — и как только согласуется в одном лице: феноменальная наездница и кнутобой, экстра-класс на лошади и лютый зверь на репетициях.
Дерибас продолжал. Но вот когда тут появляется со своим цирком сам папаша — аншлаги... Познакомились они с господином директором в библиотеке. Годфруа оказался человеком начитанным. Менять книги присылал редко, чаще сам заглядывал, ему, видимо, нравилось потолковать о том, о сем, об истории Одессы, о свежем французском романе, в особенности интересовался новинками по конному делу. Специально для него он, Дерибас, выписывал из Франции, из Англии и Германии... Вот и теперь — приедет, непременно наведается.
Аким дал выговориться книжной душе, а затем приступил к осуществлению своего плана: склонить этого старожила Одессы, хорошо осведомленного обо всей ее внутренней жизни, быть полезным братьям Никитиным. И надо-то два-три письма в год о цирковых новостях. Сперва решил размягчить собеседника, польстив его патриотическому чувству. По первости саратовский хват сказал восторженным тоном, что почитает за честь бывать в сем городе, прекраснее коего сыщется ли еще в целом свете. А чтобы придать своим словам больше весу, Никитин подозрительно оглянулся — не слышит ли кто? — и зашептал заговорщицки:
— Откроюсь вам, любезный Михал Феликсыч, решаюсь на это не иначе как по причине абсолютнейшей веры в вашу порядочность. Нет-нет,— пресек он поползновение Дерибаса поскромничать,— не возражайте! Так подсказывает мне сердце. А я привык доверять ему... Так вот... -в ближайшее время помышляю попытать счастья на стезе антрепренерства: хочу начать собственное дело...
Он пустился завлекательно расписвтвать выгоды, какие сулит сие предприятие, ежели, конечно, вести его с умом. И далее па-мекнул многозначительным тоном, что-де не исключено привлечение и его, господина Дерибаса, в качестве компаниона... А поскольку первым городом, где намечено открыть цирк, избрана Одесса, то участие глубокоуважаемого Михал Феликсыча с его исключительным умом и знаниями может сыграть решающую роль.
Уже в поезде, восстанавливая в памяти, чем были заполнены эти двое суток, Никитин отметил: познакомился с Дерибасом, личностью, безусловно, полезной. Второе: узнал много нового о Год-фруа. И третье, самое, почитай, важное: склонил своего «компаниона» регулярно снабжать сведениями обо всех приездах в Одессу цирковых трупп, о сроках их работы и о самих содержателях цирка.
Вообще говоря, вербовать ходатаев для исполнения самых различных поручений было правилом Акима, которому он оставался верным всю свою жизнь. Стоит полистать подшивки газет за те годы или взять в руки старые афиши и программки, в которых Никитины помещали объявления о продаже здания цирка на слом, о сдаче внаем буфета при цирке, как увидишь.в них приписку: «...обращаться к такому-то...» У него был нюх на людей, которым можно довериться, которые добросовестно будут выполнять любые его задания. Промашки случались крайне редко.
Подобным образом Аким Никитин нашел и договорился со многими порученцами, как сказали бы сегодня, в большинстве губернских городов Центральной России, Крыма и Закавказья. А вот Сибирь и Урал в круг деловых интересов Никитиных-предпринимателей не входили пи тогда, ни в будущем, так же, впрочем, как и Петербург.
Но Петербург лишь до поры.
4
Юлия глубоко переживала мужнины неудачи: опять ни с чем воротился — все места расхватаны чужеземцами... И за что такое невезение! И ладанка не помогла.
Ладанку эту для Акима они произвели со свекровью. Перед его отъездом Арина Ивановна сходила на реку и в тихой завод, нарвала русалочьих цветов. А лепестки, шепча молитву, поместила в бархатный мешочек, сшитый ее, Юлии, руками. Надевая сыпу на шею талисман на черном шелковом шнуре, велела снохе: «Почитай заговор-то, почитай на путь-дорогу...»
И Юлия по ее научению стала нараспев творить причет:
— Спрячу я тебя, Одолень-трава, у ретивого сердца, во всем пути и во всей дороженьке...— И уже другим, домашним голосом сказала мужу: — Ой, слушай, повторяй за мной.— И продолжала медленно, выжидая, когда и он произнесет то же самое: — Еду я из поля в поле, в зеленые луга, в дальние места, по утренним и вечерним зорям; умываюсь медвяною росою, утираюсь солнцем, облекаюсь облаками, опоясываюсь чистыми звездами. Одолень-трава! Одолей ты злых людей: лихо бы на нас не думали, скверно-* го не мыслили. Отгони ты чародея, ябедника. Одолень-трава! Одолей мне горы высокие, долы низкие, озера синие, берега крутые..,
Юлия обняла мужа: «С богом, родной». Поцеловала в щеку и пошла проводить до самого вокзала. «Ну, храни тебя Богородица своим святым покровом».
А когда он приехал и еще только в дверях показался, она уже все поняла — не вступилась Одолеиь-трава... Юлия, с болью глядя на изможденное лицо мужа, глубоко вздохнула.
Митька опять истерику закатил:
— Чего было мотаться! Только зря общие деньги транжирить. Надо бросать это дело к чертовой матери!..
— И сызнова по балаганам, так, да?
— А хоть бы и так. Чем плохо?
Аким возбужденно зашагал по комнате.
— Тебя слушать, только злиться. А ты подумал, что ждало нас в той жизни, чего бы мы там добились? Не думал? Тогда я скажу: так бы и прозябали по вонючим ярмаркам. Вон как Федо-сеевские — получше нашего артисты, а так ни с чем и остались, В балагане тебя артисты как называли? Хозяин. А тут — господин директор. Разница есть?.. Там — по бездорожью плутать, тут, с цирком, мы на большак вышли. Да ты пойми, Митька, ведь ты же умный человек...
Юлия подавила улыбку: это он-то?.. Царица небесная, просто смешно. Ну и дипломат... Впрочем, это такое дело... Скажи самому последнему дурню: «Ты же умный» — и он примет как должное, Аким подошел к младшему, сдавил его плечо и заглянул в глаза,
— И ты, Петро, возьми в толк: разве в балагане ты сможешь полет свой репетировать? А наездничество? Лишь тут, в цирке, доведешь до конца все задуманное.