На зрелище с напряжением взирала вся труппа, подавали реплики, насмешничали, шарахались на забор, когда рассерженное четвероногое устремлялось в их сторону. Наконец-то самолюбивому Дмитрию, доведенному насмешками до дикой ярости, удалось крепко ухватить животину за рога. Петька закричал «ура-а!». Все были очень довольны, кроме быка: он вдруг с такой силой мот-пул шеей, что злополучный «тореадор» отлетел к самым воротам... Бык носился по двору, высоко вскидывая зад, и бодался... Юлия притащила полкаравая и, ласково приговаривая, стала кормить эту недотрогу хлебом.
- А теперь давай сызнова,— приказал Аким. Дмитрий огрызнулся:
- Сам бы взял да и попробовал.— Однако начал изо всех сил, как объяснял брат, выкручивать правый рог, одновременно заваливая эту неподатливую громадину набок.
С того дня, облаченный в красную атласную рубаху с подложенными плечами и ватной грудью, он стал проделывать этот шумно рекламируемый номер в каждом новом городе. Изобретательный Аким умел выдаивать из этой скотины полные сборы с помощью новых придуманных им фортелей. Ну вот, к примеру, по городу развешиваются кричащие афиши, которые приглашают местных силачей схватиться с чистокровным андалузским быком. ГЗыходи любой. Победителю — сто рублей премии. И опять цирк ломится от публики. Но попробуй свали его, коль секрета не .шаешь да еще специально разъяренного (перед выходом быка кормили хлебом, смоченным в водке).
А того более публики собирает афиша, обещающая невиданное зрелище — убивание быка. Штука эта уж больно не по нутру Юлии. Но разве Акима переспоришь. Заладил: «В нашем положении ничем брезговать не приходится»...
Тот злополучный выход Дмитрий уж не забудет. В конце программы объявили: «Знаменитый атлет-силач господин Никитин!» Оркестр заиграл туш. Дмитрий, сильно волнуясь, почти в трансе, вышел на манеж, весь напыжась, и важно раскланялся. Следом два униформиста вывели животное. Шпрех торжественно объявил:
— Внимание, внимание! Сейчас господин Никитин будут убивать сего быка ударом кулака!
Раздались дружные хлопки. Пока Дмитрий подворачивал рукава, униформисты, растянув цепь от узды, расступились по сторонам. Силач не вдруг бросился вершить свое страшное дело, а сперва приноравливался, как бы это ненадежнее нанести смертельный удар, заходил то слева, то справа, как показывал Аким, а потом решительно устремился вперед и изо всей силы ударил животину по лбу. Бык не шелохнулся, только исподлобья недоуменно поглядел на человека. По рядам прокатился шумок. Третью попытку Дмитрий делал уже под свист и улюлюканье всего цирка: «Мазурики!», «Деньги назад!» Казалось, вот-вот все кинутся на атлета, не оправдавшего их лучших ожидании.
С большим трудом директору цирка удалось утихомирить буйствующую толпу. Приподняв афишный лист, Аким, облаченный во фрак, заявил, что никакого обмана нету, здесь ясно сказано: не убьет, а будет убивать. Вот он и пытался. Но, к сожалению, на этот раз не вышло. Бык оказался живучим... Оживленно переговариваясь и смеясь, публика стала расходиться.
С того раза «убивать» быка они решались только в самых заштатных городишках, как, впрочем, и показывать другие шарлатанские, в сущности говоря, номера: «Отрубание головы» или «Людоед с островов Полинезии», в котором ему, Дмитрию, приходится изображать дикаря и мазать все тело жженой пробкой, а потом с остервенением набрасываться на какого-нибудь подгулявшего зрителя, храбро вызвавшегося быть съеденным на глазах почтенной публики, при этом людоеду надлежало так укусить пьяницу, чтобы тот сбежал с манежа. А вот к номеру «Живой труп», в котором его закапывают в гробу посреди манежа в заранее вырытую яму, он, в общем-то, терпим, хотя, конечно, находиться под землей не сладко, зато трюк не такой откровенно мазурнический.
Как-то раз Петру предложили приобрести у владельца паноптикума, уезжающего домой, в Чехию, все его добро: зеркала для «Говорящей головы», аквариум «Живую русалку» показывать, паутину, искусно сплетенную,—«Женщина-паук» на ней работает. Вообще-то, дорого запросили, но все равно надобно брать, не то перехватят. Аким же сделал вид, будто все это их мало интересует.
— Смотри — упустим.
— Никуда, Петя, ему от нас не деться. Я все разведал. Придет да еще попросит: возьмите Христа ради за полцены.
И ведь прав оказался. Теперь вот возимся, налаживаем с Краузе купленное, производим к делу. Через шесть дней, с 14 сентября, на Крестовоздвиженской ярмарке будет стоять у нас шапитон, карусель, «Кривые зеркала» и вдобавок еще паноптикум. И там же детишек будем катать на поньках в новеньких экипажиках. Вот как раздуваем кадило. А то ли еще будет!
А вот Юлии нашей все это не по вкусу. Ну ладно, говорит, на пони катать, хоть удовольствие детишкам, а демонстрировать всех этих гадких пауков — ни в какие, говорит, ворота. Как, говорит, не понять, что это просто позор. Уж как только не урезонивал Аким жену: «Пойми, это же временно, чтобы окрепнуть». Нет, знай свое: «Позор!», «Мерзость!»
6
Целых девять лет «Французский цирк братьев Годфруа» не встречал сколько-нибудь серьезной конкуренции в городах благодатного юга России. Но вот на пятки им стал наступать антрепренер из Пруссии Вильгельм Сур, человек авантюрного склада и дерзкой хватки.
Жан-Батист Годфруа поделился с братом Луи своими тревогами: с этим вампиром шутки плохи, ам! — и проглотил... Ну, может, проглотить не проглотит, а крови попьет предостаточно. Такие вероломные типы разве перед чем-нибудь остановятся. Рассказывали, что у себя на родине его подручные, и глазом не моргнув, отправили к праотцам конкурента, который мешал ему... Быть может, как-нибудь мирно сговориться с канальей?
И вот Жан-Батист посылает своего управляющего Иониди на переговоры с немцем.
— Передадите ему мои слова: месье Годфруа, мол, глубоко сожалеет, что затрагиваются жизненные интересы друг друга. Происходит это исключительно по причине нашей разобщенности: каждый сам по себе. Не выгоднее ли, мол, действовать согласованно.
Вскоре парламентер привез ответ: герр Сур не против переговоров. Условились, что местом встречи будет Харьков. Договаривающиеся стороны поселились в гостинице «Углич».
В результате двухдневных жарких дебатов в густом табачном дыму, который клубился по гостиничному «люксу», словно на поле боя, заправилам циркового дела удалось составить коалицию и поделить как говорят дипломаты, сферы влияния. Отныне Годфруа не смеет претендовать на города Сура, а тот—вторгаться «во владения» французов. И только было договор стал входить в силу, как в лагере союзников затрубили тревогу: у крепостных стен полнился неприятель. Донесли, что это какие-то братья Никитины. Никитины? Кто такие?
В том, что чужеземцы знать не знали о начинающих предпринимателях, ничего удивительного не было. Пока Русский цирк разъезжал по уездным городкам, его просто не замечали, точно так же, как и владельцев балаганов,— мало ли их кочует с ярмарки на ярмарку. Разве эти жалкие комедианты — помеха солидным предприятиям...
Но когда стало известно, что Никитины выступают в Нижнем Новгороде, содержатели тех самых солидных предприятий всполошились. Начали выяснять: кто такие? Откуда взялись? Вскоре Годфруа узнали, что Никитины добились места на зимний сезон не где-нибудь, а в «их» Баку. Иониди снова помчался к Суру, и снова союзники встретились в гостинице «Углич», снова была опорожнена целая батарея бутылок, которые стояли по всему номеру, точно гильзы расстрелянных снарядов... Однако на этот раз они съехались не дебатировать, а разрабатывать совместный план боевых действии против этих назойливых балаганщиков.
Вильгельм Сур поделился с соратником собранной информацией: оказывается, верховодит там у них рыжеволосый Иохим. Мужлан, понимаете ли, неотесанный, однако хитер, как десять лисиц сразу. Так вот если бы этого обера... того... ну, понимаете... то вражеская армия лишилась бы полководца и полностью была бы деморализована.