Сур прочитал в растерянных глазах партнера, что столь решительные меры его просто напугали. И дьявол с ним! Слизняк несчастный! Бабник! И пусть катится ко всем чертям! Он, Вильгельм, знает, что ему делать.
С иными мыслями уезжал из Харькова Годфруа. Суровские разбойничьи замашки вызывали в нем отвращение. Сегодня подстрелит рыжего лиса, а завтра... что ему стоит начать охоту и на французского конкурента... От такого держись подальше!
7
— Ну хорошо,— раздраженно возразила мужу Мария Годфруа.— А что бы ты делал, скажи, если бы ночью на темной улице на тебя наставили нож? А?
Вильяме усмехнулся в седеющие усы: ну это уж слишком.
— Я ведь только сказал, что им тоже надо зарабатывать на кусок хлеба.
Ты не виляй! — через плечо парировала Мария, водя по кругу манежа отдыхающую лошадь.— Не виляй, а ответь.
— Нет, Мери, это нечестная игра.
Мужеподобное, некрасивое лицо наездницы скривилось гримасой гнева, она хлестнула по воздуху плетью.
— Это я нечестная? Знаешь что...— Она сердито сунула узду подоспевшему конюху, а сама направилась к барьеру и уперлась об него сильной, с крупной ляжкой ногой, обтянутой серым трико. Она стояла, сжав колено пальцами, как раз против мужа и отца, которые сидели во втором ряду.— Так вот я скажу: если бы наставили нож, у тебя было бы только два выхода — отдать кошелек или попытаться защитить свое добро силой! — Последнее слово она выкрикнула и, рубанув в сердцах плеткой по барьеру, ушла.
Вильямсу был неприятен этот разговор — зачем затеяли... Под его матово-шоколадным лбом шла напряженная работа мысли. Он вовсе не собирался защищать этих братьев Никитиных, что они ему. Да и что он знает о них? Почти ничего. Ну, правда, в позапрошлом году довелось посмотреть в Сызрани их представление. Ему всегда интересны другие наездники, школа какая, какой класс, какие трюки, есть ли новинки. Кое-что в их программе ему тогда определенно поправилось. Наездница... эта... Ну... О дьявол, никак не научится запоминать русские имена... Джулли, вот. По их значит Юлия. Очень мила, очень... Конечно, не Мери, Мери - уникум, зато собой до чего же хороша... И какая грация.... Даже на столичном манеже не потерялась бы... Потом этот... Питер, Петр, куда нашему Луи до него... Как полетчик этот русский даст ему десять очков форы. Первое что — дистанция. Трапэ от трапэ за милю. Для таких полетов без сетки нужен огромный кураж. К тому же красив и смел как дьявол... Неплох и в качестве наездника. Запомнилось, что очень много смешил русский клоун, который имел на манеже народный тип... Но в этом он, Вильяме, не очень-то разбирается. Еще бросилось тогда в глаза, что у Никитиных все представление шло очень слаженно, живо, весело, раз-два и дальше... Вот это была действительно новинка. Он рассказал тестю о своем впечатлении, и тот захотел увидеть это собственными глазами. А потом стал насаждать этот стиль и у себя... Словом, лично он, Вильяме, против этих Никитиных ничего не имеет. С малых лет ему выпало жить среди немцев, итальянцев, чехов, румын, русских. И жена у него, у негра, француженка. Ну и что такого...
Нет, не может попять Мери или не хочет, что те же самые Никитины находятся у себя дома, а мы — гости. А гости должны знать приличия. И если тебя посадили за стол — не набрасывайся на еду, не жадничай, имей совесть... И уж во всяком случае, не обижаться, если хозяева тоже хотят есть и садятся за тот же стол...
«Ах, Мери, Мери... что-то с тобой творится в последнее время: раздражительна, груба...» Он уже устал от ее гневных вспышек. На любом готова злость сорвать. В ярости себя не помнит; даже отец, уж на что души не чает в своей Марии, а и тот стал одергивать: «Уймись, бешеная!» И с ним, с мужем, до чего же сурова. И прежде-то ласками не отличалась, а ныне и вовсе — лед. А он так напротив: бурлит пылкая африканская кровь, требует своего... Засматриваться начал на каждую юбку...
Годфруа-отцу мысль дочери показалась занятной. Он откинулся, положив вытянутые руки на спинку кресла, и подумал: «Но имеется еще и третий вариант — договориться с конкурентом, перехитрить его...»
Пройдет немного времени, и Жан-Батист попытается осуществить свой третий вариант.
8
Управляющий Французского цирка грек-полиглот Иониди слыл в профессиональной среде первостатейным щеголем. На голове цилиндр, на ногах белые, только что входящие в моду гетры, в зубах неизменная сигара. Во вторник хозяин послал его к русским, поручив непременно убедить их вожака встретиться с господином Годфруа по важному вопросу. А в случае, спросят: «По какому именно?» — отвечайте, не знаю, но намекнуть намекните, речь, мол, о каком-то обоюдно выгодном деле...
В четверг он вернулся из вояжа и, стягивая с рук лайковые перчатки лимонного цвета, весело отчитывался: ну до чего же твердый орешек этот ваш Аким Александрович — еле-еле разгрыз... Билет на поезд, как месье и наказывал, прислан ему. Бонбоньерка супруге — милейшая, знаете ли, особа — преподнесена от дирекции Французского цирка. Послезавтра встречаю его на вокзале с вечерним поездом и везу прямо туда...
От Новочеркасска, где работали в тот сезон Никитины, до Ростова-на-Дону — давней фортеции Годфруа — езды несколько часов. Выехали налегке, лишь с маленьким баулом. Всю дорогу Дмитрий, оторванный от привычной обстановки, тягостно маялся. Мысли нескладно ворочались в его массивной голове с густой шевелюрой темно-каштанового цвета, мысли эти были тяжелыми, как двухпудовые гири, которыми работал. Хотя он и не из тех, кто любит попусту язык почесать, по бывает, прямо-таки нестерпимо хочется перемолвиться с кем-нибудь словечком, успехами погордиться. Так разве при Акиме позволишь себе такое — сразу же цыкнет: «Опять расхвастался, дуролом чертов...» С чужими не поговори, а сам, хоть и рядом, молчит как сыч. Ну можно бы и не о себе потолковать. О том у них издавна повелось — едешь ли чугункой, на пароходе ли плывешь — ни одной душе о себе ни слова. Можно бы пошутить, «а иначе скучно жить на этом оскверненном глобусе»... Вот еще тоже привязалось откуда-то выражение... Аким, поди, обмозговывает, как этого самого Годфруа вокруг пальца обвести. Но, видать, будет не просто. Об нем чего только не рассказывали... Взять хоть бы Ровны, цирк у него там сгорел: артисты остались без куска хлеба, кинулись к нему на квартиру, а его и след простыл. Ни с кем не рассчитался. Потому Аким и осторожничал, ежели, говорит, у него до нас пропозиция имеется, так пускай сам и явится. А тот чернявый франт: «Поймите, глубокоуважаемый Аким Алексаныч, господин Годфруа не могут, они нездоровы». Шоколад Юльке приволок... А она, вишь, как сообразила: чует, говорит, мое сердце что-то недоброе... Пускай Митенька тоже поедет, мало ли что... Он у нас все-таки силач. Эти люди, Аким, на все способные. И напомнила про Журавлева, про его конец под конскими копытами конкурентом...
...Когда вышли из вагона, Аким перехватил взгляд управляющего Французского цирка, который удивленно таращился на Дмитрия. «Без старшего брата я не предпринимаю в серьезном деле ни одного шага...— объяснил Аким.— Везите нас к господину Годфруа...».
В легких дрожках, рассчитанных всего лишь на двоих седоков, было бы не уместиться, но Иониди быстро нашелся: отпустил кучера, а сам, как был в цилиндре, сел на его место.
Дорога оказалась не ближней. Дмитрия смущало, что уже смеркается, а они едут куда-то в сторону от центра города мимо отдельных деревянных домиков дачного типа, мимо оград. Время от времени в просветах между деревьями тускло поблескивали полосы воды. Река Дон, видать, сообразил Дмитрий. Да, так и есть... Теперь они уже ехали по-над берегом, пустынным и темным - южные ночи надвигаются внезапно. А тут еще заморосил противный, колючий дождишко. Дмитрий пожалел, что не прихватил свою гуттаперчевую накидку. Куда везет, холера его возьми... Ежели за делом, на кой ляд в такую глушь забираться... Что-то тут не так... Ему уже стали мерещиться всякие страхи; за каждым кустом таилась опасность: вот-вот выскочат семеро молодцов с ножами... Или пальнут из-за дерева: бах — и нету... Недаром Юлька беду чуяла...