Вильгельм Сур, человек не слишком-то разборчивый в средствах, готовый на любые грязные махинации, чаще всего покидал город неожиданно для всех: за ночь снимались и без шума отбывали в неизвестном направлении. Его заведения держались на векселях и закладных. Нередко судьба всего суровского имущества решалась ударами аукционных молотков. Изворотлив и напорист, он жил в кредит, жил дурнопахнущими сделками. Изощренные взятки, аферы; подножки — пройдоха не останавливался ни перед чем.
Петр Жеребцов, автор книги «Цирковые огни», словно бы подытоживая мнения мемуаристов и высказывания людей арены о Вильгельме Суре, который единодушно характеризуется как хищник, заключает с исчерпывающей краткостью: «Директор-акула».
Вот с ним-то и пришлось схлестнуться Акиму Никитину.
Противники сошлись достойные друг друга: у обоих быстрый ум, оба смелы до дерзкого, оба проявляют отличную осведомленность в зрелищном рынке России, и тот и другой умеют пойти на риск и ублажить мздоимца. Каждый не лишен личного обаяния. Однако несходства между ними куда больше, чем общего. Для Сура Россия — сытые хлеба, обеспеченный заработок. Для Никитина Россия — родина, дом, жизнь, сердечная привязанность. Сур — хищный порубщик леса, Никитин — рачительный лесовод. Вильгельм Сур — делец без чести и совести. Аким Никитин, наоборот, до щепетильности чуток к своей репутации. Это качество сохранится в нем на всю жизнь. Сур корчил из себя состоятельного барина — это его личина. Никитин тоже мог нацепить на себя маску, но это всегда маска человека свойского, простодушного весельчака.
И вот еще о чем хотелось бы сказать: считая Сура самым серьезным своим противником, братья Никитины не питали к нему национальной неприязни. Это чувство было вообще незнакомо им. Много лет дружили они и компаньонствовали с немцем Карлом Краузе, сотрудничали с грузинами Гамсахурдия и Цхомелидзе, с итальянцами Труцци и Бедный, с украинцем Лазаренко, с клоуном-англичанином Рендолом и многими другими. В цирках того времени французы, чехи, поляки, итальянцы, русские, украинцы, румыны, японцы жили одной общей семьей, жили в тесном общении. Взаимовыручка была неписаным законом циркового бытия. Между собой объяснялись на жаргоне — некой смеси французского, немецкого, английского и русского языков. Дух интернационализма глубоко вошел в сознание людей арены, в их плоть и кровь.
Итак, братья Никитины вступили в грозную схватку с «директором-акулой»: кто — кого... Неумолима «белая смерть», но и они не лыком шиты, и им не занимать ни отваги, ни умения. Театром «военных действий» стали три южных города: Одесса, Киев и Харьков — последний в особенности привлекал Никитиных. За него-то и разгорелись самые жаркие бои.
И пошла вторая неделя, как простудная болезнь свалила Акима с ног. Вконец измученный высокой температурой, приступами удушливого кашля и ужасными головными болями, в особенности по утрам, когда просыпался, он обессилел и почти весь день лежал в полузабытьи. Юлия и всегда-то отзывчивая к чужой беде, заботная, как говорил покойный свекор, тут и совсем голову потеряла -ни сна не знает, ни еда на ум не идет. С болью душевной глядела на осунувшееся, восковое лицо мужа. Помутневшие Акимовы глаза без конца слезились, увлажняя обросшие рыжей щетиной скулы... Она поднимет его, непременно поднимет, вот только бы свекровь не вмешивалась. Ведь вот какая незадача: лечит та, по ее, Юлии, убеждению, неверно, а не скажи: обидишь. Впрочем, и свекровь тоже считает, что сноха все делает не так. До его болезни еще кое-как поддерживали мир в доме — обе старались не до-ми» одна другой, а свалился Аким, и все осевшее на дно взбаламутилось, поднялось наверх взаимной неприязнью.
В среду утром Петр вернулся с телеграфной станции с двумя депешами. «Прочитать или сам?» — «Читай». Содержание первой не заинтересовало, а вот вторая из Харькова разом оживила: «Дайка очки». Превозмогая слабость, глубоко глотая воздух полуоткрытым ртом, вчитывался в текст. Осведомитель — мелкий чиновник из канцелярии харьковского градоначальника — сообщал: «Свадьба назначена пятницу...» Склонясь над больным, Петр вытер испарину с его лба. Обметанные братовы губы беззвучно произносили что-то неразборчивое. Петр не стал вникать, сказал себе: «Пусть отлежится».
Аким напряженно размышлял: торги, значит, в пятницу, а что же у нас нынче-то?.. Среда. Та-а-ак... Вот невезение. Быть там надобно непременно, а положиться не на кого. Ну что ты будешь делать!..
Харьков — вожделенная мечта братьев Никитиных. Город огромный. Много рабочих, ремесленников, цирк тут необыкновенно любят. Один сезон может дать столько же, сколько два сезона в другом месте. Давно уже подбираются они к этому лакомому куску, а тот все мимо рта. Уж больно крепко держится за него герр Сур. И тем не менее город этот, как и все недоступное, еще более разжигал страсть, пек душу Акиму. Ему казалось: завладей они Харьковом хотя бы на один-единственный сезон — и уж больше бы не выпустили из рук.
В прошлый раз надумал он одну хитрую уловку, решил послать туда Петра. Все разобъяснил, разжевал и в рот положил; велел познакомиться там и устранить от участия в торгах главного соперника — управляющего Сура. В этом и заключалась уловка. А как устранить? Возьмешь графин мой... (Этот водочный графин с секретом сварганил для Акима его бывший наставник — фокусник Адам Брукс. Графин имел внутри искусно сделанную перегородку: в одну половпну наливалась водка, подкрепленная спиртом, в другую — чистая вода. Такой посудине цены нет, когда требуется споить человека, а самому, что называется, ни в одном глазу.) Да гляди, Петьк, чтобы все путем было. В управляющие-то Сур не возьмет какого-нибудь пустозвона. Гозенталь мужик не промах. Остановился он в гостинпце «Эльдорадо», запомни, сорок второй номер, третий этаж. И еще запомни: педант вроде Карла нашего—завтракать спускается вниз в половине девятого, обедает в этом же самом ресторане в три. Насчет выпивки не больно, но барышень и картишки любит. Раньше держал постоялый двор в Митаве. Разорился. У Сура всего полгода. В лицо он тебя не знает. Сними двойной люкс, будешь знакомиться — скажись купчишкой, или нет, лучше чиновником приезжим, намекни, что городской голова — родственник тебе. Скажешь, что вырвался от жены-старухи встряхнуться. Попутно прощупай — чем дышит Сур. А я следом — ночным поездом. И еще вот что, девчонок возьмешь, афинскую ночь устроите... На этакий разгул денег...
— За деньгами, Петя, дело не станет. Токо учти: зря ни копейки. Сперва все как следует подсчитаем...
Ладно, поехал. А что вышло? Пшик один... На следующее утро Петька встретил его на перроне, веселый, довольный: все в порядочке, дрыхнет ваш Розенталь, запертый в номере. Господи, наконец-то обезопасились, наконец-то выгорит дельце... Перекусил в буфете и — прямо на торги. И вдруг на тебе! — является субчик, хотя и небритый, хотя и расхристанный, хотя и в самую последнюю минуту, но явился же, чертов сын, и всю игру сорвал: место за Суром осталось.
Да, Харьков тогда не выгорел, а вот мечта из сердца не ушла. Нынешние торги, значит, в пятницу... Отступиться невозможно. От любого города, только не от Харькова. Он поедет сам. Сейчас же, незамедлительно. Он приказал себе: «Встань и пойди».
- Зачем поднялся? — ужаснулась Юлия, подталкивая его обратно к постели.— Ложись. Что надо? Скажи, я все сделаю...
Но Аким упрямо откинул ее руки — не мешай. И стал искать свою одежду. Он был обессилен до такой степени, что двигался, хватаясь за спинки стульев, за стены. Кружилась голова.
В глазах мужа, вновь поголубевших. Юлия прочла пугающе знакомое отчуждение. На бледном лбу, покрытом испариной, чернела глубокая продольная морщина — всегдашнее его выражение неподатливости.
— Ох, упрямый осел! — сердито прохрипела мать, оглядывая с укором сына в исподнем.— Ну чего взбаламутился-то?