Где брюки? Где всё?
- Угомонись, Аким! — вышла из себя мать.— Кому говорят — ляг!
Никитин упорно рылся в распахнутом гардеробе, ища одежду, И в этот момент к нему подбежали братья, привлеченные громкими голосами.
- Митя, Петенька, да скажите хоть вы ему! — Темные глаза Юлии полны слез. Губы вздрагивают в плаче.
Аким обернулся к братьям. Бледный, с воспаленным взором и с той же упрямой складкой у переносья, сказал, глубоко дыша:
«Еду в Харьков». В ровном голосе услышалась хорошо знакомая твердость.
- Но ведь ты же болен! — громко, словно глухому, выкрикну Петр.— Болен! Слышишь — болен!
Дмитрий махнул рукой — да что с ним валандаться, сгреб брата в охапку и отнес на кровать.
- Да пропади он пропадом, твой Харьков. Неужель дороже здоровья?
- А то ишь чего надумал — «еду»...— ворчала мать.
Голова Акима со слипшимися волосами мучительно металась по смятой подушке. Смежив тяжелые веки, он произнес с трудом:
- Поймите... Нельзя... нельзя не ехать!
И, собрав все силы, он действительно уехал — уехал, чтобы продолжать бой.
Известно множество случаев, когда люди, оказавшись в чрезвычайных или, как теперь говорят, экстремальных обстоятельствах, проявляли чудеса жизнестойкости. Вот и Аким Никитин чрезмерным, нечеловеческим напряжением воли, на какое способны лишь находящиеся во власти какого-нибудь сжигающего чувства — одержимые, безумцы, маньяки, юродивые,— поборол болезнь. Ну, может, не поборол, а лишь заставил себя казаться здоровым. Его держал на ногах и вел тот природой дарованный ему запас духовной мощи, внутренний, скрытый от чужих глаз огонь, бушевавший в его груди.
Юлия, понимая, что этого упрямца все равно не переломить, побоялась отпускать его одного и, несмотря на мужнин протест, отправилась в Харьков вместе с ним. Вопреки всегдашнему правилу Акима ездить — для экономии — только третьим классом, купила билеты в спальный вагон. Когда устроились, напоила болезного горячим грогом и травной настойкой из запасов свекрови (настойка эта называлась у них почему-то архиерейской). Он заснул почти сразу, а она, сидя рядом, полудремала-полугрезила в пригашенном свете двойного купе под тиканье больших карманных часов, выложенных на столик. В этом состоянии ей мнилось, будто разговаривает с Вильгельмом Суром, хотя в лицо его никогда не видывала, но так часто это имя произносилось в их доме, что, казалось, давно с ним знакома. Очень связно убеждала немца войти в положение братьев Никитиных, ведь они только-только поднялись на ноги и Харьков нужен им как воздух. «Вы-то в этом городе стояли бессчетно, а они ни разу. Все лучшее в вашей программе здесь уже видели-перевидели. А программа русского цирка — свеженькая, она свое возьмет». Лицо Сура недобро осклабилось. «Для Харькова рылом не вышли». Юлию покоробила такая грубая прямота, она даже растерялась. И тут ей пришло на ум: их просто хотят запугать. Ах так! Ну что же, изменим тактику. Она кокетливо польстила господину директору: как замечательно умеет он вести дела — на торгах всех обскачет. Одно плохо — слишком это начетисто, в копеечку влетает. А ведь можно бы избежать больших трат. Каким образом? А договориться по-хорошему: один сезон ваш, а следующий наш. Место обходилось бы в три... да что в три, в пять раз дешевле. И не надо интриг. Сур милостиво улыбнулся. И вдруг его серые холодные глаза игриво сверкнули. Пруссак с грубоватой вольностью протянул к ней руки, чтобы обнять, но она ловко увернулась со смехом...
Сквозь полузабытье к ее сознанию упорно пробивалась какая-то мысль, мысль очень важная, но вспомнить ее никак не могла. Что-то она должна ему сказать или нет, попросить? Но о чем? Быть может, о том, чтобы перестал засылать к ним своих лазутчиков? Зачем? Акима ведь все равно не проведешь, он быстренько раскусывает эту шваль... Неожиданно Вильгельм близко-близко придвинулся к ней. Юлия прочла в его сощуренных глазах мстительный огонек. Ей сделалось страшно: такому и придушить ничего не стоит. И тут вспомнилась та самая ускользавшая мысль. Артисты, которые поработали у Сура, рассказывали, что этот тип способен подослать не только лазутчиков, но и своих кровавых молодцов разделаться с неугодной персоной. Именно о том и хотела умолить, употребив для этого всю свою женскую неотразимость: ради всего снятого оставьте мужа в покое...
И в этот момент проснулся Аким, словно ему передалась ее тревога: «Почему не ложишься?» И пока не ушла на свое место и не забралась под одеяло, не успокоился.
В Харькове быстро и хорошо устроились, благо, гостиниц тут пруд пруди, на любой вкус, на любой достаток. Номер понравился Юлии. Первым делом отдала портняжке выгладить мужнину тройку. Перед его выходом придирчиво оглядела с ног до головы -вполне авантажен, вот только бледен. Ну, с богом, родненький.
Начищен, гладко выбрит, явился он в канцелярию городской думы — вызнать до начала торгов что да как. И более всего хотелось бы познакомиться со списком участвующих. Осведомитель потихоньку поманил его глазами за собой и в темноте коридора подал листок из блокнота — тут все. Управляющий господина Сура пока еще не явились, остальные на месте...
Никитин так и впился глазами в бумажку: ну, ну, кто же в этом году соперники? Так... значит, с ним, Акимом, пятеро: Годфруа, Сур и два Карла — Велле и Гинне. Последний ему встретился на торгах впервые. Странно, с чего бы это? Ведь давно и прочно обосновался в Петербурге, а кроме того, имеет цирк в Москве и прежде никуда носа не совал.
Конференц-зал, а по-тогдашнему конференц-зала, где должна происходить церемония, помещалась на четвертом этаже. Когда директор русского цирка с трудом поднялся туда, там уже находились Иониди и представитель господина Велле—Семен Макаров, мужик не промах, стреляный воробей. Оба со сдержанной почтительностью поздоровались со своим давним знакомцем. Окинув быстрым взглядом фигуру грека, вальяжно откинувшегося на плюшевой банкетке у стены, Никитин задержался на его бойких глазах с плутоватым прищуром. Что-то у этой канальи на уме, знает о чем-то важном. Выведать бы... Да нет, не получится, умеет, шельма, язык на привязи держать. В другое-то время, может, и попытался бы, а нынче пас: крепился из последних сил.
В залу вошли еще двое: седовласый чинный старик с окладистой бородой и с ним хорошо одетый толстячок лет сорока пяти, на круглом его брюшке из-под распахнутого пиджака поблескивали золотые брелоки; он был румян, шустроглаз и суетлив, все время сновал вокруг деда, по-воробьиному вертляво то с одного бока подскочет, то с другого. Видать, представитель Гинне, сообразил Аким и перевел взгляд на благообразного старика. Бросилось в глаза, что у него на одном штиблете развязался шнурок, но бородач, не замечая этого, бесцеремонно разглядывал присутствующих.
И вдруг Никитин узнал его, узнал по хищному блеску серых глаз, какой обратил на себя внимание еще тогда, в первую мимолетную встречу, три года назад. Батюшки, да ведь это же Сур! Вот уж не думал встретиться... Гляди, как изменился. А бородищу-то отпустил. И уже совсем бел как лунь. «Как лунь...» — повторил задумчиво. А ведь лунь-то — птица кровожадная. Неспроста, видать, прилетела. Пожива привела. А иначе с чего бы — не управляющего прислал, а собственной персоной пожаловал. Жди, значит, хитрого коленца... Торги — это ведь тоже поле сражения. И тут тоже применяется своя тактика. Прощупывая противника, можешь, например, набавлять цену по мелочам — как поведет себя в этом случае враг? А можешь, напротив, сразу же оглушить крупной суммой. Объявляют, допустим, исходную плату за место триста рублей, а ты тут же — бац! Пятьсот... Каждый блюдет свой шанс. Если участников много, делаешь до поры пропуски — в окопах отсиживаешься — пускай другие нагоняют цену, пока не настанет твоя минута выступить. Опытный человек не покажет свою заинтересованность, напротив, усыпит бдительность соперников. Но если даже и маневрировать умеешь, а карман тощ, то и уматывай ни с чем. Сколько уже раз случалось ему покидать эту залу с горчайшим чувством поражения. Менялись представители Сура, но неизменным оставался его наказ — заполучить место любой ценой. А он, Аким, являлся на торги, зная свой «потолок», являлся, назначив себе самую большую сумму, выше которой не может набавить и рубля. И конечно же, проигрывал. Но сегодня, герр Сур, поборемся...