Наконец за столом заняли места трое чиновников, а при них молодой человек — писец с чернильницей и кипой бумаг. Они о чем то тихо переговаривались. И вдруг Аким увидел: в полуоткрытую дверь вошел рыженький котенок, повертел головой и направился к столу, потерся, выгнув спину, о ножку, затем подошел к начищенным до сверкания штиблетам Сура, обнюхал их и стал играть со шнурком. Вильгельм нагнулся и с гадливой гримасой отшвырнул от себя ногой пушистый комочек.
Чиновник, ведущий торги, поднялся и, откашлявшись, объявил, соразмеряя свой голос с малым количеством присутствующих, что перед началом торгов уполномочен сделать одно предуведомление, суть которого состоит в следующем: французский подданный господин Годфруа Жан-Батист в лице своего представителя господина Ионпди...— чиновник поднес к глазам бумажку — Ахилла Аристидовича, облеченного всеми нотариальными полномочиями, вошел с ходатайством в городскую думу двадцатого января сего одна тысяча восемьсот семьдесят девятого года о предоставлении ему, Жану-Батисту Годфруа, места на Жандармской площади под постройку роскошного цирка — вот тут и проектик приложен к прошению — сроком на три года, по истечении коего здание переходит в полную собственность города. К сказанному чиновник добавил, что городской голова лично поддерживает прошение. Но торги тем не менее состоятся и будут проходить своим порядком.
Претенденты сразу же поскучнели. Им, тертым калачам, стало все ясно: игра уже сделана. И сколько ни набавляй цену, место все равно останется за французом. Далее все пошло по-обычному. Но состязались с Иониди только Сур да сопровождавший его толстяк, но и то как-то вяло, без азарта, более для того, как сообразил Никитин, чтобы цену поднять и чтобы место конкуренту обошлось подороже.
Никитин покидал конференц-залу в прескверном настроении. До начала торгов держался на предельном напряжении, зажав свою хворь в тиски. А теперь снова ощутил, как серьезно болен, сделался дряблым и не только телом, но и душой. И вдобавок не утихала досада на себя. За что обидел человека?.. Сразу после торгов подошел к нему Семен Макаров с веселой ухмылкой: «А что, любезнейший, не устроить ли нам поминки по убиенному Харькову, а? Пошли — кутнем. Угощаю...» — «А вались ты к чертям со своими угощениями!» Надо же, какая несдержанность! Совсем развинтился. У, ракалья анафемская, как бешеный на людей кидаешься...
На лестнице кто-то положил ему руку на плечо, обернулся — Сур. А этому еще чего?! «Поговорить бы»...— Поговорить, господин Сур, конечно бы можно, да вот... жена в кондитерской дожидается.
— Жена? Кондитерской? О, это не есть плохо. Это корошо.—
И господин Сур объяснил, почему хорошо: там можно спокойно поговорить за чашечкой кофе. По дороге пруссак спросил, заглядывая спутнику в глаза, ну, что скажет уважаемый Аким Александрович, как ему понравился номер, который выкинул этот бабский угодник Годфруа? Всех оставил в дураках. Вот шарлатан!..
Акима малость позабавил страх Юлии, когда подвел к ее столику Сура и познакомил: от неожиданности у бедняжки глаза чуть на лоб не вылезли. Но быстро взяла себя в руки и потом уже, призвав на помощь свой дар очаровывать, вошла в роль любезной хозяйки — Вильгельм теперь уже обращался почти к ней одной. Пусть мадам поймет, как глубока его рана. Ведь у них с Годфруа был уговор: Харьков — это его, Сура, город. Так зачем же, мадам, соваться сюда? Да еще таким подлым маневром... Вильгельм изливал на весь мир «всю желчь и всю досаду». Жаловался на судьбу: ой-ой-ой, ну и времена настали! Как трудно теперь вести дела. И каких денег стоит сегодня выписывать хороших артистов из-за границы. И дома все плохо, и кредиторы замучили, и от них, от братьев Никитиных, если откровенно, тоже житья не стало. В своих горьких сетованиях старик был, как чувствовала Юлия, вполне искренен.
Потом, уже в гостинице, когда остались одни, сказала Акиму: «А знаешь, даже... ну... жалко сделалось. Не знаю, как тебе, а мне он даже был чем-то симпатичен. Вот и артисты рассказывали: придем к нему возмущенные, кипим, ну, кажется, сейчас на части разорвем: как же — сборы хорошие, а жалованье задерживает. А он так повернет дело, что не только прощали, но даже отдавали последнее...»
Да, он, Аким, согласен. Привлекательное что-то и в самом деле есть. Но, видать, надорвался. До этого дня Сур виделся ему только в черном свете, а ныне свет и тени распределились поровну. И, наверно, правильно сказано в евангелии от Матфея: «Мирись с соперником твоим, пока еще на пути с ним...»
Ощущение Акима, что старый конь изъездился, подтвердится в самом недалеком будущем. В тот же вечер Никитины покидали Харьков с похоронным чувством — город уплыл от них на целых семь лет. После Годфруа долгосрочный контракт с харьковской думой удастся каким-то образом подписать Альберту Саламонскому — новому их конкуренту, который только что появился в России. И уже в следующем, 1880 году покажет свои когти.
12
В 1880 году в Москве должна была открыться Мануфактурная выставка, с которой Никитины связывали далеко идущие планы: намеревались организовать там большой комплекс развлечений, добавив к имеющемуся у них еще качели, горки и прочие аттракционы, а также зверинец.
Однако хлопоты их не увенчались успехом. Заключить контракт на земельный участок так и не удалось. Осаждаемый докучливыми мыслями, Аким вернулся в Саратов.
— Что-то вы, Аким Саныч, нынче вроде бы не в своей тарелке,— фамильярно приветствовал его приятель, газетчик Леонтий Бородин, когда они встретились в редакционной конторе, куда Никитин пришел, чтобы дать объявление об очередных гастролях.
— Будешь не в духе, ежели тебе что ни шаг, то подножка.
— От кого же, позволю себе полюбопытствовать? Не иначе как от конкурентов.
Никитин окинул скорым взглядом согбенную фигуру журналиста и подумал: «Еще больше скрючило беднягу». А вслух сказал с горячностью:
— Кабы по-честному, любезный Леонтий Онуфриевич, так и они не помеха. Даже лучше: кто — кого... А то ведь вот...— Никитин сделал рукой выразительный жест, каким изображают извивающуюся змею.— Как иностранец, так «милости просим», как наш брат — фигу под нос...
— Видать, уважаемый Аким Александрович, на больной мозоль вам наступили. А то с чего бы этак-то расходиться.
— Ведь что же выходит,— Никитин оттеснил приятеля в угол,— русскому человеку в своем же доме и переночевать негде. Все кровати расхватали. На одной немец храпит, на другой разлегся итальянец, на третьей — француз, да еще, понимаете, с русской бабой в обнимку...
Благообразное лицо Бородина озарилось умной, насмешливой улыбкой. Аким проследил за его взглядом и тоже стал смотреть в окно. На противоположной стороне улицы — хорошо знакомая шеренга торговых заведений: «Колониальные товары. Г. Дорвиль», «Французская кондитерская Пикер», «Мануфактура Д. X. Смит и Б. Н. Бридж», «Колбасные изделия. К. Шульц и сыновья», «Цирюльня. Ставлю пиявки, пускаю кровь. Морис Тибо-Флори». Бородин посерьезнел. Мохнатые брови насупились. Положив руку на плечо Акима, сказал с какой-то болью в голосе:
— Как хотите, а молчать нельзя. Если молчать — и вовсе верхом сядут. Вот вам, Аким Саныч, бумага, нате перо — пишите... Пишите, пишите, а я тисну... Да нет, голуба, сейчас, здесь. А то ведь перегорите и все... Ставьте заголовок: «Письмо в редакцию». Так, хорошо. А теперь: «Уважаемый господин редактор...»
На следующий день в «Саратовском дневнике», известном своими русофильскими воззрениями, было опубликовано письмо, подписанное А. А. Никитиным. «Нам, русским, не выпадает протекции на русской земле»,— говорил автор в строках, полных горечи и обиды, и пенял, что «перед иностранцами распахивают все двери, а нам, русским, подставляют ногу».
Позднее Никитины узнают подоплеку отказа, каким попотчевал их Выставочный комитет. Оказалось, что в этом же году Саламонский, австриец родом, артист европейского класса, человек, объективно говоря, выдающихся организаторских способностей, делец первой руки, готовился к открытию в Москве своего стационара. И, понятное дело, предпринял энергичные меры, чтобы устранить конкурентов.