Взыскательность, с какой Аким Никитин относился к своему актерскому амплуа, позволяет думать, что он разделял эту точку зрения.
Еще в первые годы работы на цирковом манеже он стал испытывать недовольство избранной маской паяца. Характер и облик его героя — традиционного рыжего — плохо вязался с его актерской натурой. К тому же он понимал, что манера, в которой начинал несколько лет назад, уже устарела. Необходимо найти что-то другое, но что именно, не знал. Временами ему казалось, что это ускользающее «нечто» нащупано, но после очередной примерки и по трезвому размышлению который раз отказывался от обновки не по плечу.
Любопытные подробности зарождения образа сообщил сын А. А. Никитина — Николай Акимович. Как-то Юлия Михайловна, страстный книгочей, принесла с базара от офени ершовскую сказку «Конек-горбунок». Книжка произвела на семью Никитиных огромное впечатление. Аким Александрович с жадным интересом разглядывал иллюстрации. Характер находчивого, смекалистого меньшого сына, никогда не унывающего Ивана, увлек Акима Никитина. И мысль потекла в этом русле. Решенная образными средствами циркового искусства, роль Ивана как нельзя более совпала с творческой индивидуальностью Акима Никитина. И, что особенно важно, пришлась в самую пору молодому русскому цирку, его главному направлению и стилю.
Поистине удивительной предстает его актерская смелость, даже дерзость, отрешиться от привычной маски рыжего с нелепо размалеванным лицом, с коверканьем языка, в подражание клоунам-иноземцам, и вынести на манеж невиданный для цирка образ Иванушки-дурачка. Даже Петр Никитин, выступая в качестве клоуна, следовал трафарету, за что и был деликатно попрекаем умным журналистом: «Мы советовали бы Петру Никитину в своих разговорах держаться выговора на своем родном языке». Образ же, созданный Акимом, вызывал горячее одобрение в многочисленных рецензиях: «...особенно смешил публику сам бенефициант, который очень типично и мастерски изображал «дурачка». Аким Никитин, вероятно, первым из клоунов русского цирка отказался от повсеместно принятой строки в афише: «рыжий обер-комик» и вместо того писал — «Иван-дурак».
Выстраивая образ «дурачка», Никитин черпал из своего актерского опыта, умело использовал накопления прошлых лет. Особенно пригодились навыки импровизации на местные темы, в которой поднаторел еще на раусе. Никитин наделил своего героя чертами народного характера, вобравшего в себя детскую непосредственность и наивность, простодушие и веселую дурашлпвость. На манеже Иван был по-сказочному находчив и мудр, озорство уживалось в нем с робостью, простодушие — с лукавством, а веселость — с грустью. Он был всякий, как сам народ.
Иван-дурак появлялся на манеже в драном, побуревшем кафтанишке с живописными заплатами, в лаптях, в островерхой шапке, смахивающей и на крестьянскую и на шутовской колпак, и неизменно с балалайкой в руках. Поглядывал на публику голубыми щурыми глазами с лукавой хитринкой, а разговаривая, слова произносил чуть в нос, как и в жизни. Не скупился на прибаутки, которых знал несчетно. А то, знаете, выкинет вдруг коленце под разудалый перебор балалайки, верно служившей ему еще на подмостках балагана, или отмочит забористую частушку — да уж что и говорить, было у Никитина-клоуна свое лицо, свой индивидуальный почерк, одна из особенностей которого — рассказывать смешные истории, якобы случившиеся с ним намедни...
Артист смелого воображения, интуитивно развитого художественного вкуса, Аким Никитин в творчестве, как и в делах, был последователен. Его клоунады строились, подобно образу, тоже оригинально. Конечно, мог применить к месту и традиционную, бог весть когда и кем придуманную клоунскую шутку, вроде галопирования «на кукольной лошадке на собственных ногах», которым «немало насмешил публику», но преимущественно стремился к оригинальным интермедиям и сценкам. Вот, к примеру, как изобретательно соединил он гимнастику и слово в номере на трапеции «Огненная мельница» (потому что в финале быстро вращался с прикрепленными к ногам петардамп, разбрызгивающими снопы золотых искр). Право же, этой выдумкой, этой своеобразной формой подачи клоунады не побрезговал бы, сдается, и артист сегодняшнего цирка.
Вот, слушайте: шпрехшталмейстер, лицо, объявляющее программу (в закулисном обиходе его звали просто — шпрех), напоминал Ивану, что подошло время исполнять указанную в афише «Огненную мельницу»,— все уже готово, можно начинать. - Ночевать? А я не хочу ночевать. Еще рано...
Дураку, как малому ребенку, втолковывали: пусть положит вот сюда свою балалайку и лезет наверх. Иван вскидывал голову и неторопливо оглядывал веревочную лестницу, ведущую под купол к трапеции. Лезть туда ему, понятное дело, вовсе неохота... Он скреб в затылке и придумывал увертку за уверткой. Выведенный из себя,
строгий блюститель цирковых порядков громовым голосом требовал от Ивана, чтобы тот накоиец-то поднимался наверх, грозя в противном случае дать команду своим молодцам-униформистам отправить обманщика в участок. Тут уж ничего не остается, надо лезть, хочешь не хочешь — карабкайся...
И вдруг на третьей ли ступеньке, на четвертой ли Ивану вспоминался удивительный случай, какой с ним произошел нынче утром... Рассказывался анекдот столь увлеченно и забавно, что шпрехшталмейстер, к которому, собственно, и обращался дурак, слушал, что называется, развесив уши. Потом комично спохватывался и строжайше заставлял хитреца подниматься выше... Еще несколько ступенек, и опять Ивану приходило на память новое происшествие, еще более занятное:
— Да-а-а, совсем забыл. А вчерась-то иду с заутрени по Садовой, а из подворотни выскочил — кто бы вы думали?..— с оживлением начинал он очередную байку.
Вот так, балагуря и препираясь с неумолимым шпрехом, смешно срываясь со ступенек и чудом повисая на руке, дрожа от страха, Иван-дурак в конце концов добирался до своей трапеции, усаживался на перекладине, как на качелях, и, блаженно улыбаясь, болтал ногами...
— Эй, музыканты,— шумел он из-под купола,— уснули, что ли...— И дальше тонким, дурашливым голоском обращался к дирижеру: — Господин Капельдудкин, а нуте-ка нашу — «Саратовские страданья».
Шпрехшталмейстер, сердито крутя ус, требовал строго:
— Иван! Начинай! Я приказываю!
— Слыхали, прика-а-азывает. Вы что же, приказчиком будете в этой лавочке?
— Вот я тебя, болван!
— А что это вы на меня кричите!.. Я ведь теперь не кто-нибудь, я теперь вы-со-ко-по-ставленная персона...
И нужны были новые строгие угрозы, чтобы в промежутке между потешным диалогом, который, в сущности-то говоря, и был главным во всей этой затее, проделать на трапеции трюк за трюком, все, что полагалось, вплоть до «Огненной мельницы».
Нет, как хотите, а до Акима Никитина о подобного рода приемах что-то не было слышно. По сегодняшним меркам его бы, полагаю, назвали клоуном-новатором.
3
Как знать, хватило бы одного лишь организаторского дара Акима Никитина, чтобы взлететь столь высоко, не прояви братья артистических способностей, а сам он режиссерского таланта и неисчерпаемой фантазии. В его блокнотах среди служебно-деловых записей и колонок цифр чуть ли не на каждой странице видишь заметки о костюмах, о деталях новых постановок, наброски номеров и трюков. Почти каждая заметка сопровождалась схематичным рисунком. Наклонность эта, проявившаяся очень рано, сослужила Никитиным неоценимую услугу и в балагане, когда приходилось ставить множество пантомим, и позднее — в цирке. Однако эта сторона его богато одаренной натуры почему-то упускается из виду.
Сам строй его мышления был режиссерски нацеленным.
В 1889 году в Париже, в ознаменование столетия Французской революции, была организована Всемирная выставка, главным экспонатом которой стала 300-метровая металлическая башня — блистательное творение французского инженера Эйфеля. Газеты на все лады расписывали «чудо XIX века». Вот тогда Никитин и предложил способному эквилибристу Степанову, выступавшему, однако, с заурядным номером, использовать модель башни в качестве циркового снаряда. Сам сделал ему эскизный чертеж, заказал аппаратуру и помог осуществить постановку этого в высшей степени зрелищного номера. Никитин снабдил выступления Степанова шумной рекламой, в изобретении которой, казалось, не знал равных. И вот двадцатиаршинная качающаяся башня Степанова, на которой отважный балансер выжимал стойки, стала после премьеры в Нижегородском цирке Никитиных на долгие годы украшением манежей мира.