Но вот откуда-то сбоку служащие «ведут» за стропы еще один шар, гораздо больших размеров, нежели предыдущий. Нет, не очередное воздушное объявление — на этот раз выдумка позамысловатее. К гондоле, которую с трудом удерживают шестеро дюжих молодцов, по шпалерному проходу униформистов, стоящих навытяжку, торопливо семенит на задних ногах медведь. Топтыгин-астронавт влезает в корзину и, полный достоинства, опирается передними лапами о ее борт. Шар медленно взмывает кверху и, провожаемый взглядами тысяч людей, удаляется в подветренную сторону...
А под конец — главная приманка, коронный номер ипподрома, сопровождаемый обычно повышенным интересом (и, разумеется, подпольным тотализатором),— «Рысистый бег здешних извозчиков на своих собственных лошадях и дрожках»... (Запись участников производится заранее, а самим скачкам предшествует репетиция.) Состязания извозчичьих саврасок, подгоняемых удалым! возницами, являли собой прелюбопытнейшее зрелище. Вздымая клубы пыли, кучера, охваченные азартом, зычно гикали, пронзительно взвизгивали, оглашали поле молодеческим посвистом, темпераментно размахивали кнутами... Ажиотаж «болеющих за своих» зрителей, распаленных крупными «ставками», достигал такого же накала, как, скажем, ныне на каком-нибудь матче «Большого хоккея». Причем не только внутри самого ипподрома, но и вокруг, среди бесплатной публики, вольготно расположившейся на деревьях, балконах и особенно на крышах соседних домов. Впрочем, однажды чрезмерное бушевание страстей едва не окончилось трагедией или драмой, во всяком случае. «Харьковские ведомости» сообщали, что 12 июня 1888 года во время представления на ипподроме стропила одной из крыш «не выдержали необычайной тяжести и провалились. Зрители, бывшие на злополучной крыше, издали громкий крик...». По счастью, пострадавшие отделались лишь испугом и ушибами.
Как уже говорилось, Никитин был в высшей степени самобытным предпринимателем, быстро реагировавшим на все веяния изменчивой моды. Едва только раскатилось тысячами никелированных колес увлечение велосипедом, как Аким Александрович поторопился и здесь нагреть руки: афиши возвестили о «роскошных представлениях на вместительных спортивных циклодромах с участием велофигуристов, гонщиков и комиков, использующих самые различные типы веломашин...». Осенью он устраивал пышные атлетические представления под крышей огромных конных манежей. А зимой — увеселения на шумных народных гуляньях.
А. А. Никитин был режиссером-практиком. В поисках смысловых решений, в поисках выразительных средств он опирался главным образом на свой постановочный опыт и художественную интуицию, которая была развита у него до чрезвычайного. Режиссерские «раскладки», по собственному выражению Акима Александровича, он излагал в схематических рисунках на страницах блокнотов и тех же «гроссбухов» — мыслил он кончиком карандаша. Рисовать постановщик не умел, но это не мешало ему выстраивать мизансцены: размещать действующих лиц в пространстве манежа, сцены и мостиков, используемых в водяных феериях.
Большое значение Никитин придавал актерскому мастерству. Каждого балетмейстера, которого приглашал в свои цирки, обязывал вести занятия с детьми артистов и с учениками. Это условие вписывалось в контракт. Он опекал художественно одаренных мальчиков и девочек и всячески их поощрял. Бодрствование его организаторской и режиссерской мысли продолжалось всю жизнь, до самого последнего, как увидим дальше, вздоха.
Человек добрейшей души, сама прошедшая суровую школу циркового ученичества, Юлия Михайловна Никитина постоянно ютила при цирке малолетних воспитанников. Содержались ученики в строгости, однако рукоприкладство запрещалось категорически. Сорвавшийся педагог рисковал вызвать суровую немилость госпожи директрисы.
Многие из учеников цирка Никитиных сделались впоследствии известными артистами. И, конечно, самой заметной фигурой был Петр Орлов.
Ему только что исполнилось девять лет, когда мать за руку привела своего Петюню к Никитиным «учиться на циркиста». Было это в Орле, где стояло тогда их шапито. Уже через год способного наездника выпустили в манеж с номером «Почта». (Конечно, в цирках не столь солидных учеников пускали в работу гораздо раньше, но у Никитиных было заведено: только тогда, когда и в самом деле номер подготовлен безупречно.) Ему сшили костюм старинного почтаря, сапожки с желтыми отворотами, перчатки с крагами, тоже желтого цвета, форменную шляпу. Трубач из оркестра научил мальчонку играть сигнал на медном почтовом рожке, свитом в кольцо. Поглядеть на дебют общего любимца собралась чуть ли не вся труппа. Он был хорош, этот юный почтарик: на одном боку желтая сумка, на другом — сабелька у широкого кожаного пояса.
Берейтор Кюльс, готовивший номер, сказал шпрехшталмейстеру:
— Объявите — Пьер Леонель.
— Еще чего! — вмешался Петр Никитин, случившийся рядом.— С какой стати Пьер, да еще откуда-то взялся Леонель.
— Он есть Леонофф,— вежливо возразил Кюльс.
— Мало ли что. Этакого-то орла да Пьером... Объявите,— приказал он,— Петр Орлов! Тем паче что и сам-то из Орла.
Как только шпрехшталмейстер громко произнес за форгангом неленное, Петр Александрович осенил крестом мальчика, уже стоящего на спинах двух темно-бурых лошадок-пони, сдерживаемых за узду Кюльсом, и Петя, радостно затрубив во всю силу легких, выехал в манеж.
С этого дня, собственно говоря, и началась артистическая жизнь Петра Ильича Леонова, известного в истории мирового конного цирка под псевдонимом Орлов. В юные годы он выступал, как тогда было принято, во многих жанрах и один, и с другими учениками, и со своим тезкой Петром Никитиным. Позднее в его пристрастиях все же перевесило наездничество. Петр Орлов блистал как сальтоморталист на лошади, как парфорс-наездник, как жокей и джигит. В конце прошлого столетия он завоевал громкое имя, гастролировал в крупнейших цирках мира. Реклама возвещала: «Универсальный наездник. Единственный в своем роде. Донской казак Петр Орлов». Его номер и в самом деле был незаурядным. Артист творчески соединил трюки «жокея», «парфорсной езды» и «джигитовки», и в результате этого художественного сплава получилось нечто небывалое, исключительное по своей оригинальности. Он вылетал в манеж, стоя на лошади, в казачьем мундире, с пикой наперевес. Это был не просто искусный конник, отчаянно смелый, исполняющий на бешеном скаку головокружительные трюки, но артист, создавший законченный образ казака-рубаки, этакого удальца, который заражал публику своим молодечеством, своей лихой отвагой.
Острое чутье на актерскую даровитость позволяло Акиму Никитину распознать в зеленом неоперившемся юнце будущего мастера. Умел поддержать и помочь. Он был постоянно настороже. Жадно ловил любые сведения о номерах. И никогда не упускал случая посмотреть программу другого цирка. Неутомим и непоседлив, он мог тут же сорваться и понестись, без сна и отдыха, в другой город, если прознал, что в тамошнем цирке объявился талант. Так, например, был обнаружен в третьеразрядном заведеньице Михаил Пащенко. Начинающий гимнаст выступал на «лире», модном в ту пору воздушном снаряде, имеющем форму музыкального инструмента. В строгом лице этого юноши, в его осанке и стройной фигуре, которую так складно обтягивало старенькое лиловое трико, а главное — в его хватке было нечто, заставившее Никитина приглядеться к нему повнимательнее.
В большого мастера Пащенко сформировался уже в цирке Никитиных. Здесь он прошел настоящую выучку. Здесь определилось его главное призвание — искусство жонглирования. Здесь женился, и под творческой опекой самого Акима Никитина молодые создали оригинальный дуэт. Номер Ксении и Михаила Пащенко «Жонглеры-малобористы», оформленный в украинском стиле, сочетал в себе собственно жонглирование и сложный баланс зажженных керосиновых ламп, кипящего самовара, вращающихся тазов на руках и ногах, на подбородке и на лбу. Украинские жонглеры стали украшением программ крупнейших цирков мира.
Другой юнец, которого выпестовали Никитины, пришел к ним сам. Назвался Мотькой. А фамилия какая? Бекетов. Глядел затравленно, исподлобья. Не сладко, видать, пришлось служащему по уходу за собаками в цирке Карла Мамино. Режиссерский нюх Акима позволил ему безошибочно распознать в мальце способность сразу к двум цирковым профессиям: дрессировке и клоунаде.