Аким Александрович прикидывал — кого пригласить для обучения сына? Выбор пал на Фабри. У Наполеона Фабри была репутация наездника самого высокого класса. Законтрактованный на целый год с условием — кроме выступлений заниматься с хозяйским сыном, Фабри уже через год выпустил на манеж одиннадцатилетнего сальтоморталиста на лошади. Немного позднее публика увидела мальчика еще и в качестве конного акробата. Вместе с наездником первой руки Курто юный Ника исполнял распространенный в те годы, а ныне совсем забытый номер «Два атлета на одной лошади».
Исподволь, так, для забавы, занимался и жонглированием, не догадываясь, впрочем, что впоследствии это станет главным в его цирковой жизни. «Играя с товарищами,— расскажет он позднее,— мы соревновались, кто лучше, кто красивее сможет подбросить в воздух и снова поймать несколько мячей, камешков, ракушек. Это были первые уроки. Потом жонглирование вошло, так сказать, уже в систему. Недаром ведь мне не раз попадало от матери за то, что, сидя за обедом, я не мог удержаться, чтобы не пожонглировать вилкой, ножом, покрутить на пальце тарелку. Результаты, конечно, были в большинстве случаев плачевные, тарелки разбивались, а содержимое их оказывалось на столе. Но даже эти печальные уроки приносили свою пользу. Я учился находить центр тяжести в каждой вещи, учился использовать для жонглирования наиболее интересные предметы».
Случилось же так, что переходить в «жонглерское подданство» ему пришлось гораздо раньше, нежели он предполагал. Как-то на дневном представлении Харьковского цирка юный сальтоморталист по-обычному выехал в манеж на своем сером в яблоках Гвидоне, уверенно стоя на панно, то есть на маленькой площадке, укрепленной ремнями на спине лошади, а в руках держал гибкий кизиловый стек, всегдашний реквизит наездника. Дети, присутствовавшие на утреннике, завороженными глазами следили за каждым движением стройного мальчика в голубом трико, такой он смелый и ловкий, такой ладный, аккуратно — волосок к волоску — причесан. Вот он встал на одну ногу, мягко пружиня в такт галопу лошади, а вторую красиво отбросил назад. Вот присел и ловко перепрыгнул через свою выгнутую дугой палочку. Вот приловчился к ритму коня, выждал мгновение и вдруг волевым рывком взметнулся вверх. Тело, сжатое в комок, перевернулось в воздухе. И вот он уже опять на ногах, на своей площадке, обшитой лазоревым стеклярусом, радостно улыбается публике. Через минуту снова оттолкнулся и взмыл вверх, и в этот самый миг лошадь резко рванулась вбок: ее испугала газета, которую стал разворачивать господин в первом ряду. Цирк разом вскрикнул, увидев, что мальчик сорвался. «Правой ногой я попал мимо панно,— напишет он спустя много лет в своих неопубликованных воспоминаниях,— полетел головой в места и сильно расшибся. Отец больше не разрешил опасную работу. Сказал: «Займись как следует жонглированием...»
Николай поправился и начал усердно по 6—7 часов в день репетировать жонглерские пассажи. Через несколько месяцев, в Самаре, «желая сделать отцу, в день его бенефиса, сюрприз,— продолжает Николай Акимович,— я уговорил нашего тогдашнего управляющего Муссури Г. М. поставить меня в программу как жонглера на лошади. Лошадь для этого номера была в конюшне, а предметы... я одолжил у Курто». Этот выдающийся жокей-наездник «одно время хотел стать жонглером, после того как сломал ногу,— читаем у Никитина,— но ничего не вышло, не хватило самого главного — терпения. Бросил. А реквизит валялся, я же этим воспользовался».
Дебют прошел великолепно. Тринадцатилетнего жонглера поздравляла вся труппа. С этого дня, воодушевленный удачей, он принялся за тренировку с еще большим усердием и год от года отшлифовывал свое профессиональное умение.
Способному юноше легко давался любой цирковой жанр. Увлек его и воздушный полет. Восхищаясь смелыми и красивыми упражнениями своего дяди на качающихся трапециях (правда, с возрастом Петр Никитин поднимался под купол лишь в свои пышно обставленные бенефисы), Николай с усердием принялся тренироваться под руководством Густава Дехардса, работавшего в их труппе. И вскорости основательно преуспел в качестве полетчика-вольтижера.
Одновременно развивал и прыжковую технику. Участвовал в конкурсах прыгунов, которые проводились для привлечения публики во многих дореволюционных цирках, и не раз выходил победителем. Незадолго до первой мировой войны «Н. А. Никитин считался сильнейшим прыгуном с трамплина»,— засвидетельствовал в своих воспоминаниях прославленный акробат Александр Сосин
В каком бы жанре ни выступал молодой артист, сложнейшие трюки он выполнял легко, одухотворенно, с увлечением и задором. Его вполне определенно выраженное актерское дарование позволило ему с успехом играть главные роли в пантомимах. Отец не возражал, когда сына приглашали на гастроли солидные цирки,— «Что ж, поезжай, это полезно»... Даже Сципионе Чинизелли, самый разборчивый из цирковых директоров и самый прижимистый, подписал с Николаем Никитиным дорогой контракт на его выступления в столичном цирке. Позднее он будет блистать и на европейских аренах.
Рос молодой Никитин отцовской надеждой (Петр все больше и больше отходил от дел). В лице сына, рассудительного и не суетного, основатель русского цирка имел достойного продолжателя, в руки которого смело можно передать нажитое. И в труппе любили Колю Никитина. Обходительный, нисколько не заносчивый, даром что хозяйский сын, никому не откажет в услуге, не побрезгует почистить свою лошадь, надеть униформу и помочь товарищам или со всеми вместе устанавливать шапито.
Наделенный общительным характером, Николай Никитин легко завязывал знакомства и заводил друзей вне цирка. В центральном архиве литературы и искусства хранится план книги воспоминаний Н. А. Никитина. В пункте четырнадцатом записано: «Дружба с известными артистами драмы: И. Орленевым, М. Дальским, Провом Садовским. Их влияние на мое формирование артиста». За этими скупыми строками встает целый мир дружеского общения с даровитыми натурами, образованнейшими людьми своего времени, которые оказали сильное влияние на художественные воззрения молодого актера, на становление его личности.
6
И еще в одном выпукло проявился организаторский дар Акима Никитина — умел подобрать надежных помощников. И первое место здесь по праву принадлежит его долголетнему управляющему Роману Сергеевичу Гамсахурдии, или Карамону Джаргиевичу, как по нотариальным документам звучит подлинное имя этого выходца из обедневшей семьи грузинских дворян. Аким Никитин своим наметанным глазом выделил его еще в 1896 году, когда Гамсахурдия был администратором в цирке Камакича, и переманил к себе. День ото дня терпеливо наставлял энергичного, старательного, но не в меру горячего помощника, и в конце концов Роман Сергеевич сделался его правой рукой. На целых двадцать лет связал Гамсахурдия свою жизнь с Никитинскими цирками. Здесь же прошли отличную профессиональную школу три его дочери, снискав славу первоклассных наездниц и танцовщиц, блистали они и как исполнительницы главных ролей в пантомимах.
Когда совершилась Октябрьская революция, Роман Сергеевич отдал свой огромный опыт становлению молодого советского цирка: участвовал в строительстве новых зданий и в восстановлении старых, был одним из лучших директоров цирковых предприятий. Последние годы жизни заслуженный деятель Грузинской ССР, почетный красноармеец Р. С. Гамсахурдия руководил Тбилисским цирком.
По размаху своей деятельности Никитины не могли довольствоваться лишь одним управляющим. Михаил Петрович Кудрявцев, человек сдержанный и усердный, степенный и деловитый, как и Гамсахурдия, пользовался абсолютным доверием своих хозяев.
Многие годы безупречно служили основателям русского цирка и кассир Г. А. Лямин, и дрессировщик лошадей И. И. Монкевич, и режиссер Леон Готье. Программа у Никитиных менялась буквально ежедневно, поэтому требовалось много танцевальных заставок, номеров, а то и целых балетов, для чего приглашали сразу нескольких балетмейстеров. С Никитиными охотно сотрудничали Ю. Опознанский, Д. Мартини, Антонио, Фома Нижинский. Продолжительно и плодотворно работала Татьяна Сычева, сестра знаменитого наездника Николая Сычева.