1
Обнаружится это не сразу. Листаешь никитинский архив, размышляешь над какой-нибудь черновой заметкой, делаешь выписки и лишь некоторое время спустя спохватишься — а куда же подевался 1881 год? Никаких следов, будто его и не было, этого 1881 года. Что такое? Где документы, помеченные тем временем? Почему не стало записей в блокнотах Акима? Перетряхните весь архив — ни строчки. В чем же дело?
А пора-то какая? Черная пора! Вспомним: 1 марта 1881 года. Оглушительный взрыв бомбы. Убит Александр II — казнен по приговору Исполнительного комитета «Народной воли». Долго шла охота на помазанника божия: взрывы и выстрелы, направленные в него, следовали один за другим. И каждый повергал обывателя в цепенящий ужас. Над Россией сгущались сумерки. В ответ на террористические акции революционеров правительство усиливало репрессии, непомерно разрастался полицейский аппарат, шпионы, соглядатаи, добровольные наушники... Доносы становились заурядным явлением. Нельзя было проронить слова, чтобы сие не становилось известно департаменту полиции. Установилась атмосфера всеобщей подозрительности и недоверия. Слухи наводняли Россию: «Новый-то император, говорят, в смертельном страхе отсиживается во дворце», «Столицу, молвят, переносят в Москву», «Подпольщики заминировали Невский», «Заговорами руководят из-за границы», «Террористы делают подкоп под департамент полиции...»
В эту пору Никитины, обученные жизнью держать язык за зубами, наслышанные о драконовских мерах шефа жандармов генерал-адъютанта Лорис-Меликова, сочли за лучшее затаиться до поры. Уж они-то знали крутую руку этого выходца из грузинских дворянчиков, усмирителя вольнолюбивых горцев; еще не так давно верный сатрап казненного императора был генерал-губернатором у них в Саратове — куда как суров!..
Начавшийся процесс над первомартовцами привлек всеобщее внимание. Равнодушных не было. Общественность всего мира поднялась на защиту народовольцев. Среди тех, кто добивался помилования для заговорщиков, были Виктор Гюго и Лев Толстой. Выступления великого русского писателя в эти дни являли пример огромного гражданского мужества.
Мрачный год реакции и жесточайших политических процессов — не лучшая пора для народных увеселителей. Приходилось дожидаться лучших времен. Этим, собственно, и объясняется, почему в биографии братьев Никитиных 1881 год оказался «мертвым». Зато уже со следующего года в жизни саратовских циркистов произойдет перелом к лучшему.
2
Аким Никитин обладал удивительной способностью улавливать и впитывать в себя факты, сведения, рекламу, объявления, слухи, мелкие, казалось бы, незначительные подробности — словом, говоря сегодняшним языком, информацию и вырабатывать на ее основе наиболее оптимальные решения.
Осенью 1882 года газеты сообщили, что следующей весной в Москве будут проводиться торжества по случаю коронации Александра III (того самого, о котором поэт-сатирик Дмитрий Минаев едко скаламбурил: «Герой коронации есть кара нации»).
Как только Никитин пронюхал об этом, незамедлительно прикатил вместе с Петром в старую столицу на разведку. Прямо с вокзала направились на Большую Дмитровку в редакцию газеты «Афиши и объявления» — вооружиться новостями. Вавилов обрадовался землякам. Накинул пальтецо и спустился на улицу, в скверик. От него и узнали новость: ответственным за все увеселения на Ходынском поле назначен Лентовский.
— Еще в прошлом году,— рассказывал Павел Павлович, с довольной улыбкой распечатывая коробку сигар — подарок Никитиных,— в аккурат перед зимой Лентовского вызвал председатель коронационной комиссии тайный советник Рихтер и сказал: «Ваша докладная записка одобрена. Приступайте». Теперь он,— продолжал репортер, затягиваясь сигарой,— официально именуется: главный устроитель народного гулянья его императорского величества на Ходынском поле. Так что знай наших.
— Подумать только, Михаило-то какой персоной заделался!
— С ним теперь не шути,— подхватил Вавилов.— В его ведении все театры на Ходынке, все эстрады, хоры, оркестры, ваш цирк,— поклонился он братьям,— ну и все прочие развлекатели: фокусники там, дрессировщики, акробаты, паяцы...
...В «Эрмитаже» Михаила Валентиновича не оказалось, и где он — никто не знал. Дома его тоже быть не могло — это Акиму Никитину известно наверняка. Оставалось выяснить у его сестры Анны Валентиновны, уж она-то в курсе.
На звонок открыла горничная, пухленькая, круглолицая чухонка. Никитин вручил ей свою визитную карточку. Вскоре в глубине темного коридора радушно закудахтала Аннушка, как Никитин называл про себя сестру Лентовского.
— А его срочно вызвал господин Рихтер,— сообщила она, приветливо улыбаясь. И пригласила на чашку кофе.
Никитин решил воспользоваться любезным приглашением. «У этой милой болтушки всегда выудишь что-нибудь интересное»,— подумал он, вешая пальто.
В просторной гостиной он окинул скорым взглядом стены, сплошь увешанные картинами в дорогих рамах и фаянсовыми блюдами. Чувствовал он себя в этой роскошной квартире стесненно: смущала и вызывающая красота хозяйки и ее неумолчная болтовня. Говорила она с аппетитом, словно изголодалась по внимательному слушателю. Акиму вспомнились слова Юлии: «Душечка-тараторочка». Все ее пестрые рассуждения об артистах императорских театров, об оперных певцах, о примадоннах оперетты — кто чей любовник, у кого какое жалованье — ему совершенно не нужны. Но он умело играл роль гостя, обвороженного хозяйкой, глубоко поглощенного ее дружескими излияниями. На самом же деле его интересовало лишь то, что имело касательство к ее брату.
— Первого мая у него открытие «Эрмитажа»,— сообщила она, расставляя позолоченные чашечки,— а пятнадцатого — «Фантастического театра». Совсем измотался. С утра до ночи то художники, то архитекторы, то мастера, то циркисты, идут и идут, и все чего-то хотят, все чего-то требуют. И кругом расходы, расходы. Контрактов с артистами подписал на огромные тысячи.
Разливая из мельхиорового кофейничка густой напиток, Анна Валентиновна продолжала с гримасой наигранного отчаяния на лице:
— А ведь, между нами говоря, арифметист-то он никудышный. Цену рублю совсем не знает. Все антрепренеры на чем свет клянут его, говорят, что портит им всю политику: слишком высокое кладет жалованье артистам. Ох, господи, да он у нас совсем бессребреник,— кивнула она на стену.
Никитин последовал взглядом и задержал глаза на портрете. Картина была без рамы. Художник изобразил сына саратовского музыканта по пояс. Широкоплечий, с густой иссиня-черной бородой и шапкой кучерявых волос, Лентовский глядел твердым взглядом человека сильного и властного.
— Никто не верит,— услышал Аким,— но вам-то могу сказать: за душой у него, если хотите знать, ни гроша на черный день.
Живая, эмоциональная — сама непосредственность, Анна Валентиновна перескакивает с одного на другое. Отпивая кофе мелкими глотками и со звоном опуская чашку на золотое блюдце, которое держит в другой руке, сообщает, что брат собирается поставить в Новом театре грандиозную оперетту-феерию «Путешествие на луну». Москва, да что Москва — вся Россия такого оформления, какое намечается, еще не видывала. Главную роль брат предназначает ей. А еще намерен построить на Сретенке каменное здание для своего любимого «Скомороха», подбирает большую труппу для Нижегородской ярмарки — пригласил самого Долматова, снял в аренду театр в Петербурге.
Слушая все эти новости, Никитин просеивал ее слова, удерживая в памяти лишь важное. Сейчас его интересовали главным образом коронационные гулянья и все связанное с ними. Лентовская охотно пускалась в объяснения: Миша огорчен, что многие балаганщики не имеют паспортов, а ведь с руководителей всех зрелищ будут брать подписку в том, что их люди имеют вид на жительство в Москве, без того никто не будет допущен. Никитин тут же подумал о беспаспортном Краенльникове: «Опять придется хитрить».
— После убийства государя,— продолжала Лентовская,— власти так напуганы: в каждой гармошке мерещится бомба. И вас тоже коснется. Будьте уверены, перетряхнут весь реквизит. Господин Рихтер — председатель коронационной комиссии — головой отвечает за все. А вы знаете, что это за человек. Не приведи господь! Ужасный педант! В каждую щелку сует свой нос. Совсем извел Мишу придирками.