Придерживаясь своего неизменного правила собирать подробные сведения о конкурентах, Аким Никитин не мог упустить столь удачный случай, благо, начинающий клоун оказался человеком наблюдательным и зорким. А к тому же был заинтересован произвести выгодное впечатление. Он охотно отвечал на многочисленные вопросы Акима Александровича, перечислил поименно всех членов семейства Труцци, снабдив каждого лаконичной, но меткой характеристикой. Никитин узнал много важных подробностей: какие в труппе дают номера, какие играют пантомимы, кто к чему способнее, сколько на конюшне лошадей — и сколько было, когда приехали? Имеются ли какие другие животные?
Почувствовав, что его слушают с интересом, Анатолий пустился весело балагурить. Говорил он легко, складно, подчеркивал речь широкими жестами и выразительно гримасничал. Анатолий снова налил Петру и, протянув бутылку, предложил Акиму Александровичу. Но тот помотал головой.
— Тогда, быть может, пива?
Не предлагайте,- вмешался Петр,— все одно не будет.
Анатолий не стал наливать и себе. Он поднялся со стула и, прохаживаясь по комнате, сказал, что недавно смотрел у Чинизелли на Воздвиженке новую пантомиму «Гейдельбержцы-весельчаки». Аким перестал жевать и заинтересованно уставился на гостя. Поощренный вниманием, тот продолжал:
— Это про немецких студентов из Гейдельберга. Там, между прочим, самый древний в Германии университет.— Анатолий повернулся на каблуке и скрестил руки на груди.— Ну и вот, значит, в пантомиме этой показано, как боши распивают свое любимое пиво из огромных деревянных кружек, как шумно кутят, а покутить они — большие любители. И поскандалить — тоже не прочь. На этом фоне студенты и разворачиваются: совершают любовные похождения, помогают друг другу устраивать свидания с хорошенькими балеринками. Отбивают их у жирных бюргеров. Танцуют по всякому поводу.— Его красивые губы тронула игривая улыбочка.— Ну что еще?.. Дуэлируют и снова веселятся.— Анатолий остановился посреди комнаты, широко расставив ноги и уперев руки в бока, риторически спросил:—А публика? А публика, представьте, веселиться не спешит.— Глаза его сверкнули насмешкой.— Когда пантомима кончилась, я сказал жене: «Нет, не то...»
Аким изумился: «Женат? Так сколько же ему? От силы лет девятнадцать».
— Нет, милочка, говорю я, совсем они не знают вкуса нашей публики. Абсолютно. Да и не будут знать.— Он подошел к стене, подкрутил коптившую лампу и заговорил, посерьезнев, с неожиданным жаром: — Иностранец, он знает свое, а мы — свое. Я хочу сказать — разве мало сюжетов для прекрасных пантомим из русской жизни?.. Прошлый год, когда был у Труцци, я без конца внушал старику: «Поставьте Гоголя «Тараса Бульбу», так и просится на манеж». Но... — Анатолий в сердцах махнул рукой,— все всуе. А возьмите «Ледяной дом» романиста Лажечникова — какая фабула! А «Конек-Горбунок»!
Аким Никитин подумал: «Смотри как рассуждает. Из молодых да ранний». Гость нравился ему все больше и больше. В забавных Толиных историйках фигурировали и замоскворецкие купцы, и чванливый граф, и сиятельный князь-толстяк, хлопочущий о наследстве. Аким подумал: «Видать, этому дворянчику тут многие тузы известны. Не знаком ли и с Рихтером?»
— С Рихтером? — переспросил Анатолий.— Как же, как же, знаю. Тайный советник. Персона паки важная,— подмигнул он лукаво.— Картежник заядлейший, не хуже моего воспитателя. Ужасно азартный игрок. А между прочим, большой семьянин. Не чает души в своей младшенькой Лизетточке.
Никитину это запомнилось: «Не чает души в младшенькой».
Тут, пожалуй, есть за что зацепиться. Аким думал об этом и после того, как гость с братом ушел, думал и на следующий день, и в голове его сложился план действия.
Пегую шотландскую лошадку Колибри Никитины купили для детских утренников. Даже среди понек она считалась непомерно маленькой. Дети глядели на кроху лошадку восхищенными глазами. Приобретение ее явилось такой же удачей, как некогда покупка обезьяны Лельки. Обошлась эта живая игрушка в 240 рублей. «Интересно,— подумалось Акиму,— сколько возьмут мастера за маленький экипаж, ну, скажем, за пролеточку на рессорах? Но чтобы сделано было честь по чести, чтобы лаком сверкала и бляхами». На этой-то пролеточке с Колибри в запряжке они и подкатят к Рихтерову сердцу.
3
Ни сам Лентовский, ни тем более Никитины тогда еще не знали, что участвовать в коронационных торжествах приглашен еще один цирк — Саламонского. Известие об этом ударило братьев как обухом... Фу ты черт! Теперь ломай голову, как устранить еще и этого.
С Альбертом Саламонским у Никитиных старые счеты: не забыта его подножка два года назад на Мануфактурной выставке. Аким знал всю подноготную своего соперника. Он собирал сведения о нем, как в свое время о семействах Годфруа и Суров,— подробность к подробности. Но хранил эту информацию не в картотеке и папках, а в сейфе своей памяти. Саламонский старше Акима на четыре года. Родился в Германии. Получил от своего отца Вильгельма, прослывшего «богом конного дела», такую великолепную выучку, что стал одним из лучших в Европе сальтоморталистом на неоседланной лошади, блистал сложнейшими трюками — сальто-перелет с крупа лошади на круп следом бегущей. Тогда это было щедро оплачиваемое новшество.
В молодые годы Альберт был хорош собой и получил в цирковом мире прозвище «красавчик». С триумфом объездил арены европейских столиц, неизменно окруженный дамским почитанием. Однако прекрасные поклонницы приносили не только розы... Старик Джеретти, музыкальный клоун, повидавший свет, рассказывал Акиму скандальную историю, разразившуюся в берлинском цирке Эрнста Ренца. Папаша Ренц был в восторге от своего конного премьера и непревзойденного исполнителя роли Зигфрида в пантомиме «Нибелунги». Он снисходительно похихикивал над его любовными проделками, пока не узнал однажды, что этот мерзкий сердцеед вскружил голову и его пятнадцатилетней дочери Аманде. Оскорбленный родитель вскричал, не помня себя:
— Сейчас же вон! Чтобы ноги: твоей не была здесь! Цирковой властитель поломал, говорят, два пера, пока строчил распоряжение главному кассиру — расторгнуть контракт и выплатить неустойку.
Впрочем, резвого жуира занимали не одна конная акробатика и альковные утехи, но и деловая карьера. Сын Вильгельма, наделенный смазливой физиономией, обладал железной хваткой. Десять лет спустя, в том самом 1873 году, в котором братья Никитины повесили вывеску «Русский цирк», папаша Ронц обнаружил -вдруг у себя под боком в Берлине второй цирк — Альберта Саламонского. Какая наглость! (Предприимчивый наездник находчиво заполучил под цирк берлинский рыночный зал — огромное помещение, расположенное между реками Шпрее и Панк, используемое к тому времени по другому назначению — как госпиталь. И что бы вы думали? Молодой наездник лихо обскакал маститого конкурента. Это был самый эффектный прыжок сальтоморталиста, однако не самый последний. Через шесть лет он совершит еще один головокружительный перелет — уже из Берлина в Россию. Но тут его приземление окажется не столь удачным, пустить корни в Петербурге не удалось. И тогда он спикирует на Тифлис. Отыграет там сезон и направится в Одессу. Газета «Новороссийский телеграф» 31 июля 1878 года сообщила: «Содержатель цирков в Берлине и Тифлисе А. Саламонский решил устроить цирк в нашем городе». А уже «в воскресенье 3 декабря 1879 года состоялся дебют», как писал «Одесский вестник» и добавлял: «Цирк прекрасно устроен, со всеми удобствами, по новейшим правилам архитектурного искусства». Следующая акция — старая столица. Вот уж где развернется он в полную силу! Москва ему не в диковину. Еще в 1866 году Карл Гинне пригласил двадцатисемилетнего А. Саламон-ского на открытие своего цирка, помещавшегося на Воздвиженке (ныне проспект Калинина). Теперь цирком на Воздвиженке уже руководил Гаэтано Чинизелли, зубр из зубров, и все-таки Саламонский выбил его из седла и 20 октября 1880 года открыл каменный цирк на Цветном бульваре, стоящий здесь и поныне. Дела сразу же пошли блестяще. Однако Немезида, богиня возмездия, не забывшая, как в свое время Красавчик подложил свинью господам Ренцу и Никитиным, решила сыграть и с ним такую же шутку.