4
Петр воротился из цирка Гинне и сообщил, что Чинизелли вчера ночью уехал домой, а Рихтер вызван в столицу и, кажется, нынче же выезжает курьерским. А вместо него остается князь Друцкой-Любецкий, Петр добавил, что князь терпеть не может Рихтера.
«Надобно бы с умом использовать благоприятное стечение обстоятельств,— прикидывал Аким, спускаясь по гостиничной лестнице.— Что выгодней предпринять? Быть может, не тратя времени, встретиться с Друцким-Любецким? Или сперва уведомить Лентовского? »
Как сейчас не хватало ему ясной Юлиной головы. Давно уже стало для него постоянной потребностью помыслить вслух перед женой. Едва случалась надобность обмозговать важное дело — ноги сами собой вели к ней. Не в советах нужда и не в подсказках, а в ее возражениях, в неожиданных вопросах, ибо именно это заставляло мозг работать напряженней, и решения, как он уже давно заметил, приходили в голову более верные. Встретиться бы с Петровым дружком Толей. Малый знающий, от него разведаем все об этом самом Друцком-Любецком.
Лентовский сказал, что об отъезде Чинизелли и Рихтера ему уже известно, и что в конце дня он поедет в канцелярию князя, и если Акиму Александровичу будет угодно, то может составить ему компанию.
— Видишь ли, голуба,— объяснял Михаил Валентинович, выйдя от Друцкого в приемную, где его поджидал Никитин,— он бы и рад, да не хочет идти против немца, и так они уже что собака с кошкой. Мне другое пришло в голову: съездить к Долгорукову.
— Генерал-губернатору, князю?
— Да. А что? Он ко мне расположен. И даже весьма. Ни одного нового спектакля не пропустит. Непременно сидит в ложе с семьей. Приезжают в Москву важные персоны, князь Владимир Андреевич первым делом везет гостей ко мне, в «Эрмитаж».— Лентовский хитро подмигнул.— Возможно, через него повлияем.
5
Зимний сезон Саламонский намеревался начать в Одессе, в собственном недавно возведенном здании, филиале московского цирка, Часть труппы уже прибыла к месту работы. И вдруг газетное сообщение — открытие отменяется. В чем дело? — недоумевали огорченные поклонники. Оказалось: Альберт Саламонский получил «по телеграфу приглашение явиться на время коронации со своим цирком в Москву». Саламонскому завидовали. Еще бы — такая удача. Такая честь...
Он срывается, сломя голову мчится в Москву. И что же? Перед ним вежливо извиняются: устроители народного гулянья сочли более уместным пригласить для сего господ Никитиных с их русским цирком. О, майн готт! Опять эти братья-канальи. Опять они встали ему поперек дороги. Саламонский рвал и метал. Два года назад, когда он строил свой стационар в Москве, их удалось устранить, правда, ценой больших денег, но удалось. Теперь же эти рыжие лисы ловко оставили его в дураках.
6
В рукописном отделе Центрального театрального музея имени А. А. Бахрушина хранятся материалы, связанные с народным гуляньем на Ходынском поле в мае 1883 года. Среди них — довольно подробные сведения о выступлении цирка братьев Никитиных: список труппы, перечень номеров, устройство арены, количество лошадей и многое другое. Неизвестным, однако, осталось, каким образом главному устроителю удалось обойти председателя коронационной комиссии и вопреки его воле включить в программу зрелищ русский цирк. Помог ли визит к генерал-губернатору, который дарил своим благосклонным вниманием первого антрепренера Российской империи, подвезла ли к удаче маленькая лошадка с экипажиком, не выдержал ли сам Чинизелли или же, сраженный упорством главного устроителя гуляний, тайный советник просто отступился... Как бы то ни было, но из рапорта Б. А. Жуковского, режиссера-распорядителя, правой руки Лентовского, мы узнаем о приезде труппы Никитина в Москву и о том, что она «поместилась в парке на даче Биткова, рядом с Петровским дворцом».
И до этих дней жизнь Акима Никитина не шла — бежала, а тут и вовсе завертелась колесом. Заботы, заботы, заботы — весь облеплен ими, как Митька акробатами в финальной пирамиде. Бередило душу тревожное ощущение, что не уложатся к сроку. Сама программа не беспокоила: каждый номер опробован — тут все ясно. А вот шествие...
Прошлый раз Михаил Валентинович обронил в разговоре, что перед началом циркового действия следовало бы пустить какую-нибудь кавалькаду. «Понимаешь, хочется ярких красок. Чтобы было пестро. Многолюдно. Чтобы удивляло. Чтобы — ах!»
Карл Краузе сказал: «Как я понимаю, это должно быть нечто... нечто вроде древнеримских сатурналиев». Что такое сатурналии, Аким Никитин не знал, но ему и самому виделось зрелище яркое, в народном духе: гулливое враспояс.
Дума о шествии не выходила из головы. Прикидывал одно и другое, сомневался, отбрасывал и снова искал. Как-то ранним утром проснулся с ясной головой и ощутил во всем теле свежую бодрость. Умываясь, задался вопросом: какие же персоны могут участвовать в шествии? Фигуры действующих лиц должны быть всем хорошо знакомы. Ну кто, например? Скоморохи, рожечники, гудошники... Так, еще кто? Из наших былин богатыри и, соответственно, всяческая нечисть: Баба Яга, Леший, Змей Горыныч...
С радостью чувствовал, что уже близок к цели. И все же недоставало какого-то основного стержня. «Вот досада, нету рядом Юлии». И вдруг подумал: а какая же ей роль? Царь-девица? Царевна? Шестикрылый серафим? Вестник победы: стоит на крупе коня в голубой мантии с золотой фанфарой? Золушка? Красная Шапочка? Нет, все не то. И снова — Царь-девица? Весна-красна... Весна-красна? Стоп-стоп-стоп... Весна... В золоченой карете, запряженной цугом шестеркой белых коней, окруженная свитой. Вот он и стержень.
Лентовский, когда они встретились на следующий день, выслушав замысел приятеля, весело воскликнул:
— Ну ты, чертушка, прямо как в воду глядел! Да ведь я же свой сценарий давеча уже переписчику отдал. Назвал: «Аллегорическое шествие Весна-красна». Там все, о чем ты толковал, имеется. И много другого. Выходит, коли двое об одном и том же одинаково думали, значит, в самую точку угодили.
Шестого мая комиссия одобрила «Весну-красну». Уж больно лихо прочитал свой сценарий Михаил Валентинович, а затем внушительно пояснял, почему именно избрана эта тема: «Гулянье, милостивые господа, происходит весной. Весна же — пробуждение природы, обновление всей жизни, в том числе и русской, господа...»
Теперь надо поторопиться с изготовлением бутафории. К своей победе, доставшейся с таким трудом, саратовские предприниматели отнеслись с чувством величайшей ответственности. Понимали, что значило бы не угодить кому-либо из власть имущих. Достаточно одной гримасы неудовольствия... Нет, они ни в коем случае не могут ударить в грязь лицом! В прошлом году, когда для затравки держали цирк на Воздвиженке, давали в программе по сорок номеров. Где такое видано! А теперь и того гуще завернут. Труппу и лошадей против того выставят вдвое. Словом, поддадим зрелищного шику. Правильно говорит Лентовский: «Наше дело — удивлять».
Каждый день приходилось Акиму мотаться с Ходынки в Москву, из Москвы на Ходынку, а ведь путь не ближний — почитай, верст двадцать. Микола на взмыленной паре возил его то к архитектору, то к чертежницам, то на лесную биржу за досками, то к художнику, который эскизы рисует.
А сегодня вместе с Юлией заехали в Малый театр к бутафорам. Оттуда — через дорогу в Большой, к шляпницам. От них — на Покровку к Овечкиыым, где недавно для него изготовили маленький экипажик. Еще неделю назад Никитин заказал здесь мастерам колесницу и телегу-платформу. А теперь вот привез эскиз на карету для выезда Весны. Мастер, благообразный старик с темной крашеной бородой и еще густыми волосами, долго разглядывал в тесной конторке, пропахшей клеем и дегтем, замысловатую резьбу на колонках, дверцах и колесах. И наотрез отказался. «Провозишься, да еще не угодишь. Нет!»
— Надо театрального мастера,— сказала Юлия, пожалев немало огорченного мужа.— Все эти фасонистые украшения только напугали старика.
— Конечно, напугали,— подтвердил Лентовский, выслушав Никитина.— Каждому — свое. Моим орлам кругом-бегом неделя работы.— Он распахнул обе створки окна своей конторы и высунулся до половины. Но, вероятно, не увидев, кого искал, пробасил, задвигая оконный шпингалет: — Пойдем. Тут рядом. Но учти: Золотое — мастер, каких нету. Хотя и не без капризов. Избалован выше меры. Может и заартачиться.