Акиму Никитину издавна приходилось иметь дело с бутафорами. Заказывал он и в тесных каморках, где колдует какой-нибудь местный Левша, превращая обыкновенную бумагу в королевскую корону, заказывал и в больших мастерских, где целый взвод искусников производил на свет сабли, пищали, кольчуги, кивера, алебарды и прочее такое, что потребуется для любой батальной пантомимы. Но те и другие мастерские разительно сходны: и там и тут стоит одинаковый запах — острый, сложносоставленный, в котором преобладает смесь красок, клея и спиртового лака; и там и тут лежат на длинных столах и развешаны по стенам самые замысловатые штуковины, самого различного окраса, самых разных эпох и стилей.
— Знакомьтесь, дорогой Терентий Алексаныч,— громким хозяйским баском сказал Лентовский, улыбаясь глазами.— Это мой земляк Никитин Аким — тоже Алексаныч. По отцам, выходит, вы — тезки. А тезка — почти что кум,— шутливым тоном заключил Михаил Валентинович.— Вот вы по-кумовски и столкуйтесь.— Он взял из рук Никитина эскизы и передал мастеру, а сам направился к выходу.
— А когда это надо? — спросил бутафор, не отрываясь от рисунка кареты.
— Не позже двадцатого мая.
Терентий Александрович крякнул и, глядя на заказчика из-под очков, соображал что-то, потирая большой выпуклый лоб. Никитин предупредил его возможный отказ: «Срок, ясное дело, короткий, но я отблагодарю. Не обижу». Не должен отказать: лицо доброе. И к тому же «ведь по рекомендации хозяина».
Мастер снова вгляделся в изображение кареты и переместил его за эскиз Змея Горыныча, что можно было понять так: «ну с этим все ясно». Аким пустился растолковывать, какими свойствами должен обладать змей,— лапы и все три головы действующие: ворочаются, сгибаются. «А спина?» — спросил мастер, пристукнув тыльной стороной ладони по зеленому зубчатому хребту гада, Аким сказал, что и это тоже желательно сделать гибким. И в особенности живым хотелось показать хвост, чтобы вилял, стучал от злости и завивался в кольцо. Но когда бутафор услышал, что из пасти всех трех голов еще должен и огонь вылетать, он пошел на попятную. Большого труда стоило уломать строптивца. Послали за пиротехником. Аккуратный, седенький старичок немец оказался человеком, знающим свое дело. Сообща они наконец добили и этот эскиз.
Дни проносились жаркие, спрессованные. Акиму Никитину вспомнились слова кишиневского чеха-дирижера: «Время летит в темпо аллегро». Всем помощникам, ученикам, артистам, всей семье дела хватает: на Дмитрии строительные работы, Петр по конной части. В беспокойных заботах и Юлия. Ее дело — костюмы для шествия: целая гора разноцветных тряпок. С утра до ночи на ногах. Привлекла для шитья жен артистов. Четвертый день не разгибают спины на даче Битковых.
Такой сумасшедшей весны Никитиным еще не выпадало.
Подыскивая место для рукомойника за конюшенными дверями, Юлия увидела: позади их еще вчера пустовавшего участка копошились инородцы в яркой цветной пестряди. Подумала: «Хивинцы. Чегой-то они? Никак, сладости привезли? Или какой другой восточный товар?»
— Нет, не торговать,— ответил Аким жене.— Канатоходцы. Из Бухары. Специально выписали. Я уже познакомился.
После обеда ветер нагнал снежную крупу, густо припорошив прошлогоднюю ржаво-зеленую траву. Никитины увидели: на границе с их участком у бухарцев выросла будка. Сами они скопом устанавливали высокую мачту из четырех стволов, связанных веревками. На седом пригорке среди досок и подтоварника огромной буквой «А» желтели козлы — обычный снаряд канатоходцев. Аким постоял, наблюдая. Гости из жарких краев мерзли. Ходили, глубоко запахнув полы халатов и придерживая их локтями. Халаты из тармалама, расписанные полосами — зелеными, серыми, оранжевыми,— ярко играли на белесом поле. Бухарцы улыбались ему, но не заискивающе, а дружелюбно; на загорелых лицах под черными усиками сверкали белизной зубы.
Под вечер внимание Акима привлек дым: он валил из железной трубы, проткнувшей будку. Клубился сизый дымок и поодаль, над большим прокопченным казаном. Увидев Никитина, хозяева гортанными голосами залопотали что-то, жестикулируя: возьмут щепоткой воздух и положат себе в рот; другие показывают на костер и машут, зовут к себе: «Плова кушай будем...» И вдруг кольнула мысль: «Спалят!» Еще не зарубцевалась память о бердичевской трагедии. Всего каких-то три месяца назад Россию облетела весть о чудовищном пожаре в цирке Феррони и его компаньона Лютгенса. Перед глазами Акима так и стоит обжигающий заголовок статьи «Костер из человеческих тел». Погибло 400 душ. До сих пор ведется расследование — почему возник пожар. А чего выяснять, довольно одной искры... Тем паче — ветер. Нет, господа хорошие, обижайтесь не обижайтесь, а он категорически требует перенести будку и костер дальше, хотя бы вон туда, там строений нет, там со всею, конечно, осторожностью — пожалуйста. Ежели надобно помочь, даст своих людей. Объяснил соседям, чего опасается. Понимают ли они его? Да, поняли. Закивали головами — «якши, якши». Аким кликнул Красильникова и велел привести всех конюхов. Помогал и сам тащить дощатую обитель гостей. Расстались по-доброму, без обиды.
За эти дни Никитины по-соседски сблизились с бухарцами, забегали к ним запросто, узнали имена всех семерых. Как-то Юлия Михайловна распоряжалась, где лучше поставить лари для овса, и вдруг на участке соседей послышался истошный детский плач и возбужденные голоса взрослых. Выбежала — что случилось? Саттар — чернявый мальчишка, ученик канатоходцев — ревел возле будки, с ужасом глядя на свою отставленную коричневую руку, из которой стекала на землю кровь. Рядом валялся топор. Вокруг раненого гомонили растерянные взрослые. Юлия метнулась в каморку за спасительным зельем. Зелье это готовит мать из тополиных почек, собираемых по весне и настоянных на спирте. Действует безотказно хоть на человеческой, хоть на лошадиной шкуре. Смочила зельем свой батистовый платочек, сжала сильной рукой запястье отчаянно орущего Саттара, осторожно промыла рану. И — чудо! — кровь остановилась. Бухарцы благодарно залопотали, закланялись ей, сложив руки на животе, проводили до самых конюшенных дверей.
Затемно, когда работать уже невозможно, Аким любил зайти к соседям, послушать у костра старшего из бухарцев — седобородого Мадали-аку. Ему уже, поди, за семьдесят, а глаза-маслинки все еще живые, веселые. И памятью нисколько не ослаб. Исколесил всю Хиву от Пянджа на юге и до Кзыл-орды на севере, весь Афганистан; бывал в Китае, в Персии, до Индии даже добрался. Отец старика тоже был канатоходцем: у них так заведено, что свое искусство передают сыновьям от поколения к поколению. А родилась девчонка — скверно: ее приходится маскировать под мальчика. Боже упаси дознаются — женщинам актерствовать строго воспрещено. Увлекательно рассказывал старик о приключениях, случавшихся с ними во время странствий, о нравах чужеземцев, о
диковинных животных. Мадали-ака хорошо помнит, как он еще мальчишкой выступал с отцом и отцовыми братьями в Петербурге на Царицыном лугу. Были приглашены через бухарского эмира. Щедро тогда их одарили.
С удивлением узнал Аким, что мусульманская вера — ислам — еще строже православной преследует и карает артистов как великих грешников. А канатоходцы — исключение. «Да ну? Почему же?» На сей счет Мадали-ака рассказал интересную историю — легенда не легенда, быль не быль, а уж больно занятно. История эта задела Акима за живое. Домой почти бежал и прямо с порога:
— Юль, слышишь, узнал-то что. Может, счастье бог послал. Там у них в Хиве есть... ну, как бы назвать, поверье, что ли. Ежели женщина лишена детей, попроси она дорвоза... ну, это по-нашему канатоходец... обойти вокруг себя семь раз — и тогда господь пошлет ей сына. А, Юля, давай попросим?
Она вздохнула и отвернулась. Аким обнял жену за плечи и поворотил к себе. Испытующе заглянул в зрачки темных глаз и прочел в них боль. Боль эта болью отозвалась в его сердце. Стал горячо убеждать: ведь риска-то никакого, а попытка не пытка. Принялся пересказывать только что услышанную от старика легенду. Есть, мол, там у них свой святой Али или Алий, толком не разобрал, так вот этот святой или пророк был воителем: всю жизнь сражался с иноверцами. И как-то раз его войско подошло к стенам крепости, где укрылись враги. Бьются — овладеть не могут. Стены высокие, крепость на скале, а кругом глубокая пропасть. Тогда этот человек велел врыть высокий столб, а к нему привязал канат из шерсти. К другому концу прикрепили тяжелый камень и ночью забросили его за стену. По этому канату Али перешел в крепость, открыл ворота и впустил войско. За это аллах дал канату благословение свое.