— Поняла? Ну так что — рискнем? Чем черт, как говорится... Старик сказал, многим женщинам помогло, по сию пору благодарны. А?
Юлия закрыла глаза и помотала головой — нет.
8
В дальнем, солнечном конце пустой арены Аким странно размахивал руками, потом обернулся на оба манежа и прошелся по кромке большой овальной арены. «Репетирует сам с собой»,— решила Юлия, глядя на мужа. Подумала: стоит ли отвлекать? Ей надо сейчас ехать к воинскому начальнику, просить, чтобы отпустил своего солдата-каптенармуса участвовать в аллегорическом шествии. Этого рослого, плечистого детину в солдатской форме Аким углядел на улице. Остановил, выспросил обо всем и отправил за ним в гарнизон старшего брата. Но тот вернулся ни с чем: не сумел уломать майора. Теперь вот приходится тащиться ей. А это к черту на кулички. Оно бы, в общем, ничего, да больно охота поглядеть, как пройдет первая тренировка бега на колесницах. Уж так все к этому готовились!
Режиссер проигрывал в уме все действие, которое развернется на ипподроме. Через каких-нибудь полчаса он будет проводить здесь конную репетицию, и надобно как следует освоиться на треке, таком непривычно огромном. Непривычно и столь большое количество выездов — справятся ли еще? Четырнадцать упряжек: и цугом, и пароконно, и тройки, и квадриги. А лошади — у каждой свой нрав: куда какую запрягать. Много среди них дурноезжих. Комиссии было объявлено: «конюшня в сорок голов». Вот и нагоняли число. Приходилось брать что попадя. А сколько потребовалось новой упряжи. Да каждую еще и подгони. Нанятый шорник с двумя подмастерьями вторые сутки почти не сомкнул глаз.
Программу представления построили таким образом, что некоторые номера будут показаны на большой арене: «Скачка бедуинов на шести лошадях, стоя», «Триумфальная езда в римских колесницах». Никитин прикидывает: не заденут ли колесами на поворотах? Пускать коней придется ведь самым быстрым аллюром. Не вывалятся ли возницы? Натужась, пробует на прочность невысокий забор, закругляющийся подковой,— не слишком ли круто поворачивает? Он готов к сюрпризам, которые поднесет ему эта неизвестная еще арена, смахивающая на те, что были в Древнем Риме, знакомые по красочным рассказам грамотея Карла Краузе.
...Мысли его прервали шум колес и голоса со стороны главного выхода. Конюхи вели сюда лошадей в колесницах: две пароконно и одну квадригу. Смотреть на диковину сбежалась вся труппа; стоят у конских голов, разглядывают упряжь, тревожатся: «Надежна ли?» Сколько мороки было с этим креплением, толком-то никто не знает, как запрягать четверку в этот окаянный шарабан. Не отпусти они тогда шорника Ивана Платоновича — и горя бы никакого. Никитина обступили кольцом, подают советы. Вот и Юлия тоже: «Не порвалось бы на скаку... Беды не оберешься».
Аким распорядился провести лошадей по арене несколько раз шагом: «Пускай пообвыкнут...»
После того наездники Строкай, Дубский, Аберт, Полтавцев, Петров, Ванчуков поочередно объезжали арену легкой рысцой. «Теперь можно и на галопе»,— шепнула Юлия мужу. Однако желающих промчаться быстрым аллюром не находилось. По молодости, вызвался, правда, Сашка Красильников, но Юлия Михайловна категорически запретила. Образовалась какая-то заминка...
Наездники народ осторожный. Кто-кто, а уж они знают: если лошади понесут — сломать шею, стоя в этом игрушечном ковшике, ничего не стоит. Переминаются с ноги на ногу, балагурят, подзадоривают друг друга, но вожжи брать не спешат. И тогда Петр Никитин, выругавшись сквозь зубы по адресу осторожничающих конников, сбросил махом с плеч на руки брату свой темно-синий казакин, стащил с ног сапоги, вырвал у Егора кнут и в черных, шерстяных носках шагнул в римскую колесницу так, что вся она заходила ходуном. Обозленный до исступления, хлестнул коней и погнал с места в карьер, размахивая кнутом, куража себя и четверку пронзительным гиканьем. Напуганная шумом взмыла в небо за недостроенным амфитеатром голубиная стая. Артельщики побросали топоры и тянут шеи на невидаль. Колесницу мотает из стороны в сторону, колеса подскакивают, а неистовый сорвиголова в пылу азарта мчит по кромке арены, приближаясь к опасному повороту. Юлия ойкнула. Сердце у нее так и захолонуло. «Расшибется, бешеный дьявол!»
Но «дьявол» на погибельном месте откинул корпус вбок и лихо поворотил четверку влево. «Вот чумовой!» — с облегчением выдохнул старший брат. «У, шалая башка. Необузданный пес!» — осуждающе и вместе восхищенно процедил Аким. Петр, очертя голову пронесся по арене дважды и на том месте, откуда начал свою осатанелую скачку, резко натянул поводья. Кони, храпя, встали как вкопанные, упираясь оттопыренными вперед ногами и присев на задние. Юлия первой захлопала в ладоши горячо и радостно. А следом — бурно и остальные. Тяжело дыша, угар-наездник обулся и, надевая на ходу казакин, пошел за кулисы, провожаемый восхищенными взглядами.
Конная репетиция затянулась до сумерек. Юлия уж на что выносливая, но и та не выдержала, сердито выговорила мужу: «Ладно бы люди — все стерпят, лошадей загнал...» И Никитин сдался: распустил артистов. После длительного напряжения всех сил и воли он вдруг ощутил такое изнеможение, что едва не валился с ног.
9
Утром, направляясь на репетицию, Юлия Михайловна увидела, что плотники уже закончили ограждение поля. Еще вчера ходили в цирк с дачи короткой дорогой, наискосок, а теперь — в обход, через главные ворота. А в воротах — контроль и полицейский. Спросили пропуск. Пришлось возвращаться за ним домой. Глядя на забор, высокий и плотный, с заостренными зубьями, Юлия Михайловна всполошилась: а Саша Красильников?.. Из всей труппы он один, как не имеющий вида на жительство, не получил пропуска.
На Ходынке многое показалось ей странным: на каждом шагу перемены, на ночь разрешают оставаться только сторожу
при лошадях; по участкам ходят какие-то люди: зыркают, вынюхивают.
Прозвенел колокольчик, и Юлия снова затревожилась о Красильникове — не попасть парню за ограду. Воображение рисовало мрачную картину: отчаялся, опять ушел в балаган, опять к побоям... А ведь парнишка такой способный к цирковому делу, за что ни возьмется — получается. У них всего год, а достиг уже многого, хорошо подыгрывает Петру в смешной сценке «Мужик на лошади», клоуны охотно берут его в манеж, прыгать научился прилично, да и свой номер коино-акробатический почти готов. Аким сказал: месяца через три можно будет ставить в программу. А ведь как сопротивлялся, когда привела оборвыша,— не хотел брать...
Вышла на манеж, а Сашка уже там, вместе со всеми. Господи, да как же ты? Да очень просто. Обошел ограду задами, там, где овраги, и — через забор. Юлия Михайловна поощрительно улыбнулась будущему владельцу цирка и направилась к другим своим подопечным — к детям, набранным в окрестных деревнях. Юные слобожане сбились табунком, ожидают свою наставницу. Сейчас их снова будут учить прыгать и махать крыльями. «Лягушата и пчелки — за мной!» Она ведет их к портнихам примерять трико и к бутафору — крылья и «головы». А затем в дальнем конце арены терпеливо натаскивает к субботней премьере.
Когда ученики порядком уже устали, Юлию Михайловну кто-то сильно потянул за руку, глянула — ну, конечно, кто же кроме,— Саттар, ее бронзовый бухарчонок. Ей, конечно, понятно, что ребенок потому тянется к ней, что не видит материнской ласки, такой необходимой в его хрупком возрасте... Ну довольно, довольно, хватит трясти ее руку. Она тоже соскучилась по нему, подожди-ка, да подожди, не вертись, сейчас она приведет в порядок своего расхристанного разбойничка...
Страдая от несостоявшегося материнства, Юлия готова приласкать каждого ребенка; щебеча ласковые слова, она присела на корточки, любовно одернула на Саттаре цветной, уже залоснившийся халатик, подпоясанный красным платком, поправила на жестких смолистых волосах черную тюбетеечку, медленно провела подушечками нежных пальцев по смуглому лбу, выпуклому и немного крупноватому и, так же сидя на корточках, взяла юного канатоходца за щупленькие плечи и, заглянув в его сияющие глаза, заключила в объятия. Вот кончится репетиция, придем в гардеробную, там для тебя припасены гостинчики...