На обоих манежах и частью на ипподромном треке полно людей — артисты и вспомогательный состав. Братья распоряжаются каждый на своем участке. Егор вывел на арену под уздцы шестерку коней, запряженных цугом в золоченую карету Весны,— легкую, ажурную, открытую со всех сторон. Юлия Михайловна устремилась навстречу, и в этот момент громкий бранчливый голос мужа перекрыл звуки и шумы репетиции. Сердито, в нос, Аким бранил привезенного ею каптенармуса. Дылда стоял навытяжку рядом со Змеем Горынычем и оторопело пялил глаза на грозного начальника, неловко держа в руке бутафорский меч. Из туловища змея вылезли оба статиста и, перешептываясь, разглядывают пропоротую этим недотепой шкуру чудовища: дыра бы еще полбеды, беда, что повреждены клапаны и трубки для пиротехники...
По пятнам румянца на скулах, по сузившимся зрачкам и колючему взгляду мужа Юлия поняла: раздражен до крайней степени. Ей стыдно за его несдержанность. И вместе с тем жаль: ведь одна прореха за другой... Вчера еще жаловался усталым голосом, что более всего огорчен сценой со Змеем Горынычем. Сама-то зеленая тварь получилась у Терентия Александровича — лучше некуда. Смотреть, как она извивается и плюется огнем, сбежался весь «Эрмитаж». А вот когда привезли да поместили на платформу-телегу, а рядом встал каптенармус с мечом, тут уж одно расстройство: тесно, не развернуться. Решил посадить Добрыню верхом на белого коня, пусть, мол, отсюда ведет сражение, как Георгий Победоносец. И тоже не получилось: размахивает своим деревянным мечом понарошку. Уж больно непонятлив. Самому бы взяться, да с его ли ростом...
После обеда Аким уехал в город по делам, а репетицию продолжал Петр. С высокого помоста он призвал всех к тишине. Конная процессия выстроилась цепочкой, чтобы по взмаху руки двинуться вдоль арены.
— Пащенко! — заорал в тишине Дмитрий.— А ты что же... умней всех себя ставишь!
Юлия высунулась из кареты Весны-красны. Миша-ученик в свободную минуту жонглировал красными шариками. Ну и что! Обычное дело. Жонглирование — кто ж в цирке не знает,— как ни одна другая из профессий, забирает тебя целиком.
От грубого окрика шарики раскатились по траве алыми каплями. Пащенко, осыпаемый бранью, под взглядами десятков глаз, смущенный, ползает, собирает реквизит. А горлопан не унимается, запугивает штрафом. И крику его вторят чьи-то громкие удары молотка, словно вколачивают эти злые угрозы.
В разгар репетиции прибежал человек от Лентовского предупредить, что по участку ходит коронационная комиссия, проверяет готовность строений: «Михаил Валентинович наказывали обратить внимание на противопожарные меры: никаких стружек, никаких щепок...» Петр Александрович объявил перерыв и заторопился обойти участок, поминая земляка добрым словом.
Сашка Красильников, посланный на конюшенную крышу, подал сигнал—идут. Возглавляющий комиссию гражданский инженер Николь, войдя в затемненный коридор, сощурил глаза и забавно сморщил свое вытянутое лицо с большими пушистыми усами. Архитектор Бадер повел комиссию вдоль конюшенного прохода, давая пояснения. Лентовский, встретясь глазами с Петром, дружески подмигнул, дескать, не робей. Николь заглядывал в каждый угол и коротко распорядился убрать обе печурки. На улице он снова сморщился от света. С брезгливой гримасой оглядел свой форменный китель, снял фуражку с кокардой, смахнул пылинку и, сопровождаемый свитой, двинулся на участок канатоходцев. Провожая комиссию взглядом, Петр Никитин зло сощурил глаза:
— Вот они, разлюбезные милостивцы наши... Вот кто Русью-то командует: почтеннейшие Николь, Бадер, Гирш, Рихтер.— Плюнул под ноги, раздвинул глазеющих и велел звонить сбор на репетицию.
10
Каких-нибудь пятнадцать минут провел Аким в своей каморке за деловыми записями, а вышел во двор и — поразился: только что светило солнце, и вот уже небо в серых тучах. На площадке соседей увидел — по канату бегают дорвозы. А внизу, возле мачты,— Юлия и весь в белом Лентовский. Кольнула ревнивая тревога: «Опять вместе...» Бросилось в глаза: на земле под канатом торчат на длинной доске кинжалы остриями кверху.
Жена рассказывала, как остановила у маленького Саттара кровотечение. Рядом с ними чувство подозрительности рассеялось. Акиму стало стыдно своей вспышки ревности. Отец с «козел» позвал сына, и шестилетний канатоходец высвободился из-под ласковой женской руки и проворно вскарабкался наверх. Старик убрал доску с кинжалами в сторону от каната. Умолкнув, они глядят втроем, как Джамол, осторожно переставляя ноги, несет на плечах дорогую ношу по своей воздушной, наклонно поднимающейся тропиночке. Когда балансер достиг перекладины на другом конце каната, Юлия вздохнула с облегчением. Оставив там сынишку, Джамол снова метнулся на канат и неистово затанцевал. Никитин повернулся к земляку всем корпусом и, хитровато сощурясь, сказал, кивнув на дорвозов:
—Думаешь пригласить к себе в «Эрмитаж», чтобы над прудом плясали...
Лентовский отметил про себя: «А ведь угадал, шельма». И тоже с плутовской улыбкой в тон собеседнику:
— А ваш супруг, любезная Юлия Михайловна, прозорливец. Право слово, ясновидящий: мысли на расстоянии читает, как пустынник Макарий...— И громко рассмеялся, поддержанный Юлией.
Последнюю репетицию назначили на пятницу. Людей вызвали к десяти, но сами Никитины на участке уже с шести утра. До сегодняшнего дня готовили только отдельные группы, а ныне явится без малого триста человек; всю эту ораву надо одеть, определить к месту. Управлять такой массой людей Акиму Никитину еще не доводилось, но он загодя все продумал до мельчайших подробностей и внутренне к репетиции готов. Настроение у него приподнято-боевое.
Утро выдалось солнечным, да уж больно ветреным. «Не улетели бы листы толя с конюшенной крыши»,— подумал Аким, направляясь к платформе Змея Горыныча. Карл и Пугачев, обложенные инструментами, все еще возятся с поврежденными трубками и клапанами — управятся ли к завтрашнему дню?.. Перешел к огромной бочке. Играть Хмеля Петр вызвался сам. Вместе с помощниками он прилаживает к телеге свою сорокаведерную. Аким выговорил брату: «Вечно все на последнюю минуту». И предупредил: «Не подвела бы твоя свита».
Петр высунулся из-под телеги и с вызовом в голосе спросил:
— Это в каком же смысле?
— А в таком... Не слишком бы увлекались ролью... Сам знаешь — страсть не люблю пьяных.
— Иди-иди, не беспокойся. Все будет честь по чести.
С помоста Аким свистком призвал к тишине: «По местам!» И в этот момент по арене — слева, справа, спереди — прошуршало: «Шар... Шар... Шар...» Триста человек повернулись и, задрав головы, стали смотреть вверх. Никитин увидел: из-за амфитеатра довольно быстро поднимался огромный воздушный шар в яркой оболочке с красно-желтыми полосами, а на нем надпись: «Русь». В открытой гондоле, украшенной флагами и цветными полотнищами, бородатый мужчина, а с ним подросток разбрасывают листы бумаги. «Тоже репетируют».
Весь вечер допоздна и все следующее утро с рассвета братья Никитины в неустанных хлопотах. Как всегда в ответственные моменты собранные и неугомонные, они дружно сновали по всему участку: сулили «отблагодарствоваться», распекали, подбадривали шутками и первыми брались за самое трудное.
И вот двенадцать часов субботы 21 мая. Далеко окрест раскатилась пушечная пальба. Ходынское поле замерло. Несметные толпы празднично одетых людей считают выстрелы. После двадцать первого оркестры грянули марш, зазвенели хороводы, ударили бравую военные песенники. Сипло загудели органы, сопровождая веселое вращение каруселей; заскрипели качельные веревки. Заклокотало, раскатилось волнами многоголосое гульбище.
Через полчаса, строго по сценарию, на башнях затрубили герольды, подавая сигнал начала кавалькады. Из ворот цирка двинулось в сопровождении громкозвучных оркестров красочное, диковинное шествие, растянувшееся чуть ли не на версту. Зеленые кузнечики, пестрые бабочки, черно-лаковые жуки, пчелы с прозрачными крыльями, лягушки большие и малые, цветы всех видов и окрасок, герои народного эпоса...