— Браво, браво! Может, контрактик подпишем на номер звукоподражания для открытой эстрады?
Сочинитель, продолжая счастливо улыбаться, вытер клетчатым платком свои заслезившиеся на ветру узкие глаза и достал золотой, сверкнувший на солнце, портсигар, испещренный автографами дарителей. Держа его точно колоду карт, нажатием на пружину откинул крышку. И Никитин и Лентовский от папиросы отказались, сам же Дмитрий Васильевич затянулся жадно и густо пустил дым через нос. От него веяло теплом, радушием, будто бы он открыто показывал вам готовность сблизиться. «А ведь я где-то уже слышал эту фамилию. Но где?» — вспоминал Никитин, скашивая глаза на гладко выбритый подбородок писателя, продолжавшего восторженно говорить о своих цирковых знакомствах и номерах, которые видел в Париже и Берлине. О том же словоохотливый романист рассказывал и за столиком ресторана при Большой Московской гостинице, куда они зашли пообедать. Рассуждать на эту тему, видимо, доставляло ему удовольствие. Подкладывая себе лопаточкой гарнир и ассорти из дичи, щедро украшенное веточками петрушки, Дмитрий Васильевич заметил, что желание написать «Гуттаперчевого мальчика» возникло у него, собственно говоря, именно здесь, в Москве, когда смотрел программу цирка Саламонского.
«Господи, ну конечно, «Гуттаперчевый мальчик» Григоровича»,— вспомнил наконец Аким. Недавно кто-то сообщил Юлии Михайловне, что в журнале «Нива» печатается с продолжением рассказ из цирковой жизни. Достала «Ниву», рассказ читали с жадным интересом. Голос Юлии дрожал, гортань сдавливало волнение, она останавливалась, кусая вздрагивающие губы, и под конец расплакалась навзрыд. История про мальчишку-сироту, упавшего с высокого перша, их всех очень растрогала: узнавали свое детство. Такого о цирке читывать еще не доводилось. Недаром теперь Юлия хранит эти журналы в своем заветном сундучке.
Да, передано правдиво, со знанием нашей горемычной жизни. Слушали, а в груди накипала злость против этого самого Беккера, что измывался над мальчишкой. Мерзкий тип. Он, Никитин, таких знавал немало. Самодовольные скоты. А вот к Эдварсу, клоуну, большая симпатия. Открытая русская душа, хоть псевдоним и заграничный. И сироту приголубит, и всякую животину пожалеет, и публике своей потрафить способен.
— Вот как! — живо сказал Григорович, слушавший Никитина с большим интересом.— Спасибо, батенька, уважили. Мнением специалиста дорожу превыше всего.
— А мне, грешному, каюсь, прочитать еще не довелось,— вступил в разговор Лентовский, ловко орудуя ножом.— Я дождусь, когда ваш «Мальчик» выйдет отдельной книжкой. И надеюсь,— он любезно улыбнулся автору сочно-красными губами,— получить, так сказать, дарственный экземпляр. С автографом... Старый клоун, о котором ты говорил,— владелец «Эрмитажа» повернулся к Никитину,— симпатичен и мне. Даже весьма симпатичен. Полагаю, милейший Дмитрий Васильевич, что вам удалось откликнуться на самую животрепещущую тему. Нынешний день, как поглядишь, доброта-то не в почете. Все больше мужество прославляется.
— Плюс грубая сила,— подтвердил Григорович, зачерпнув крошечной ложечкой из солонки, искусно сделанной в виде утки.— Что и говорить, скупы, скупы мы нынче на доброту.
— Ив этом смысле персонаж, представленный вами читающей публике,— человек доброй души — будет, надо думать, положительно влиять на молодое поколение.— Не переставая говорить, Лентовский навесил горлышко «Бордо» над бокалом Григоровича, спросив глазами — можно? И, получив разрешение, налил вино ему и себе. Бокал Никитина был еще полон.— Вот уж у кого сердце открыто добру, так это у супруги Акима свет Александровича. Пью, голуба, здоровье милейшей Юлии Михайловны.— Лентовский, широко улыбаясь, изящным движением коснулся бока; Никитина...
Литератор протер платком свои густые усы и, посерьезнел стал неожиданно для сотрапезников делиться своими впечатлениями о программе цирка братьев Никитиных. Аким слушает во весь слух, удивляясь точности и глубине суждений этого, казалось бы, стороннего цирку человека. Но вот по разрумянившемуся лицу говорящего скользнула тень, и в тоне его Никитин уловил не то смущение, не то осторожность. Легонько пощелкивая ногтем но краю бокала, писатель распространяется вежливым негромким голосом:
— Конечно, цирковое зрелище интернационально, оно имеет свой предмет показа, единый на всех аренах мира,— это человек в исключительных обстоятельствах, человек, преодолевающий непреодолимое. Все это, конечно, так, однако,— произнес он более резко, потянувшись к отдаленному блюду, и осторожно снял двумя пальцами сочную веточку петрушки,— если уж афиша приглашает меня на представление русского цирка, я подчеркиваю — р у с с к о г о,— Дмитрий Васильевич провел в воздухе зеленым перышком черту,— так будьте любезны, милостивые государи, не показывать мне все тех же итальянцев и немцев. А действительно русское зрелище. Как говорится, назвался груздем...— Григорович мягко улыбнулся и продолжал рассуждать, изящно дирижируя хрупкой зеленой палочкой: — В русском цирке, как я полагаю, следует показывать нечто самобытное, нечто... отличное от того, что мы видим у итальянца Чинизелли или, скажем, у немца Саламонского. Воля, конечно, ваша, но я твердо убежден, что в русском цирке сам дух представления должен быть иным...
Дмитрий Васильевич, катая между пальцами стебелек нежной веточки, принялся вспоминать: в Париже полно национальных ресторанчиков: японский, итальянский, испанский, словом, на любой вкус. И если вы избрали, допустим, испанский ресторан, то уж будьте уверены, что подадут вам блюда именно испанской кухни.
— Поймите, дорогой Аким... э-э... Александрович, русский цирк — это не только вывеска. Не только национальная принадлежность владельцев, но и... как бы это поточнее объяснить...— Неожиданно Григорович зашелся долгим горловым кашлем с приглушенным сипящим клокотанием, прикрыв рот платком; при каждом шумном выдохе пышные усы его всплескивались, словно руки картонного паяца. Успокоившись наконец, извинился с грустным подобием улыбки и в тех же деликатных выражениях вернулся к своей мысли:
— И вот что еще я хотел бы заметить: мы, литераторы, употребляем слово «стиль». Мы говорим: «свой стиль», «особый
194
стиль», «стилист», «стиль Гоголя», «стиль Тургенева». Это — язык, каким пишет литератор. А еще говорится: «в голландском стиле», «в индийском стиле». По стилю мы узнаем национальную принадлежность. Или же руку писателя. Когда есть свой стиль, его уж, скажу определенно, ни с чем не спутаешь. Как не спутаешь ни с чем наш танец, нашу песню.
Увлеченность, с какой сочинитель рассуждает об этом, и острый блеск живых глаз заставляли забывать, что перед тобой глубоко пожилой человек. Никитин, глядя на скуластое, как и у него самого, лицо Григоровича, боялся пропустить хоть слово: разговор этот представляется ему чрезвычайно важным.
— Я лично понимаю так,— продолжал Дмитрий Васильевич,— коль на манеж вышел номер, так чтоб чувствовалось: да, это русского цирка номер. Вот... Коль играет оркестр, пусть это будет музыка не иностранного композитора, а русского. Если взялись буффонить клоуны, то уж извольте по-нашенски. А не на заграничный манер. Вот...
Лентовский развернул свою могучую фигуру в русской рубахе белого атласа и, круто подняв левую бровь, пробаритонил:
— Рад, милейший Дмитрий Васильевич, что сходимся во взглядах.— Содержатель «Эрмитажа» радостно улыбнулся, сверкнув белыми зубами, густая бородища его заколыхалась.— Ну...— Лентовский поднял свой бокал.— Не кисни, Аким, не кисни. Поддержи компанию... Выпьем за будущий подлинно русский цирк!
14
Аким нашел жену во дворе: окончив репетицию, она прогуливала Лейлу. После того как Юлия упала с лошади в Костроме, работать гротеск-наездницей уже не могла. Решено было подготовить для нее номер высшей школы верховой езды. С этой целью и купили арабскую кобылицу.