Что ж, у них тоже припасена мина — «Лошадь-канатоходец. Жеребец по кличке Блонден пройдет по канату на высоте 40 футов под руководством директора цирка господина И. А. Никитина».
И в таком духе каждый день, повторяю: каждый день — у Саламонского «Большая декоративно-гимнастическая пантомима «Вампир»; у Никитиных — пантомима «Сальватор Роза — повелительница бандитов». Лина Саламонская (жена Альберта, превосходная наездница и дрессировщица лошадей) «выведет турецкого жеребца Мустафу — подарок генерала Скобелева». Публика клюнула на «Белого генерала, героя Шипки», Никитины ответно пальнули «Михаилом Топтыгиным» — медведем-наездником. «Стоя на лошади задними ногами, проделывает всевозможные эволюции. Впервые в Москве...». В цирке Никитиных гремят братья Джеретти, у Саламонского — братья Фрателлини. Между прочим, спустя много лет, когда эти клоуны сделают себе громкое имя, французский историк цирка Тетар спросит у них, этих звезд, кто из всех директоров, с которыми им приходилось иметь дело на протяжении долголетних гастролей, произвел на них самое большое впечатление.
— Саламонский,— ответили они, не задумываясь.— Это был колосс! С утра во фраке, в крахмальном пластроне, с бриллиантами на пальцах. Он не брезговал никакими средствами в достижении цели, знал все хитрости хозяйчиков... Был продувной бестией. Вранье этого человека часто ставило нас в тупик. Мы нередко задумывались — то ли это необузданный фантаст, то ли просто жулик. (Последние слова были произнесены ими уже на страницах советского журнала.)
В те горячие дни жестоких сражений «колосс» не выдержал столь напряженной гонки и запросил «пардону», предпочел откупиться, как говорили торгаши, дал отступного — круглую сумму. Но вскоре вся эта история снова всплыла на судебном разбирательстве по иску Саламонского к Никитиным, которые, вопреки условиям договора, опять объявили и о своих гастролях в Москве на Воздвиженке.
Определенно не скажешь, была ли это просто коммерческая операция дельцов или же досконально выверенная авантюра с «запрограммированным» финалом. Как бы то ни было, но эффект она произвела, равный грандиозному взрыву, осуществленному с помощью подкопа в самом штабе противника...
Как выяснилось на суде, договор с обязательством впредь никогда не давать представлений в Москве подписал Дмитрий Никитин, к объявленным гастролям братьев, Акима и Петра, отношения не имеющий. (С этого года Дмитрий вышел из дела. Получив свою долю, он содержал в провинции небольшой паноптикум.)
Рассказам о том, как опростоволосился чванливый барин Саламонский, не было конца. Этот случай на долгое время стал злобой дня деловой Москвы. Коммерсанты всех мастей и сытые китайгородцы, завистливо цокая языком, наперебой смаковали щекотливые перипетии ловкой проделки собрата — ну и обморочил немчину!.. Объехал на кривой козе...
Бульварная пресса на все лады расписывала подробности падения маститого туза. Скандал предоставил обильную пищу и карикатуристам. Модный журнал «Развлечение» даже вынес это событие на обложку. Литографированный шарж изображал двух всадников: один в русском камзоле, другой во фраке и белых рейтузах, с цилиндром в руке. Всадники гарцуют на фоне двух рядом стоящих цирков: братьев Никитиных и Саламонского. Под рисунком— поясняющая подпись: «Скачки на приз госпожи публики». И мельче, как было принято анонсировать участвующих в скачках лошадей с указанием их родословной по обеим линиям и коннозаводческой фирмы: 1) Немец — иностранного завода, от Гешефта и Наживы... Русский — российского завода, от Авось и Конкуренции.
На том, однако, поединок не окончился. Он продлился еще целых три года. Используя терминологию входившей в моду на Западе французской борьбы, фельетонист ухмылялся на страницах «Московского листка» по поводу этой ожесточенной схватки конкурентов: «На ковре Цветной бульвар и Воздвиженка. Борцы угощают друг друга «макаронами», потчуют «двойными нельсонами» и «тур-де-теттами» — прием следует за приемом. Цветной хитер, а Воздвиженка еще хитрее, тот ловок, а эта еще ловчей...»
Хотелось бы отметить одно характерное для быта и нравов международной цирковой семьи явление. Соперничали хозяева цирков, сами же артисты — участники той и другой программ — не питали друг к другу никакой неприязни. Примером тому может служить такой факт. 24 марта 1887 года произошел трагический случай: на манеже цирка Саламонского на первой неделе поста, как писали газеты, во время репетиции разбился молодой гимнаст Клео, почти юноша. «Артисты обоих цирков в довольно пышном кортеже с глубокой печалью проводили своего товарища до могилы». А потом сообща помянули его на квартире наездника Мае л он а.
В разгар зимы лазутчики донесли Никитиным, что в здании на Цветном бульваре не сегодня-завтра начнутся работы по устройству бассейна, слыхать, для каких-то водяных феерий. Водяные феерии, впервые введенные в Париже, были очередной сенсацией циркового мира. И вот уже хваткий «красавчик Альберт» в столице Франции, задобрив сторожей, дотошно вынюхивает — как подается вода, сколько ее требуется, в каких резервуарах хранится... Ах вот как! Оказывается, воду еще нужно подогревать, и до какого, говорите, градуса? До 23 по Цельсию... Так-так-так... А куда потом она сливается? И потекли у владельца московского, одесского и рижского цирков новые заботы — опередить всех: и саратовцев и петербуржцев (Чинизелли свой столичный цирк приспособят к постановке водяных пантомим лишь в 1892 году, на три года позднее).
Аким сказал брату: вот теперь надобно свертываться, не то немчура смоет нас водой... В субботу 22 апреля 1889 года русский цирк братьев Никитиных дал последнее представление в Москве. Пройдет двадцать два года, прежде чем они откроют «самый большой в России цирк» на Садово-Триумфальной площади, манеж которого будет оборудован для водяных пантомим. Тогда же огонь борьбы с цирком Саламонского вспыхнет с новой силой.