— Я не справлюсь, — сказала я и уронила голову на кровать. — Я не смогу. Ты в этом много лет, и пытаешься научить меня за пару дней.
— Справишься, — уверенно сказал Матвей. — А если будет проигрыш, ничего страшного.
— Как это! — воскликнула я и подняла голову. — Очень даже страшно.
— Нет, — улыбнулся он. — Это всего лишь игра. Я уверен, ты сделаешь все, что нужно, и сделаешь это правильно. Но проигрыш — не конец света.
— Тебе придется ждать целый год до очередной попытки, Матвей! Снова проходить все этапы, а сейчас ты на финишной прямой.
Я не понимала, что происходит. Где горящие глаза того Матвея, что часами проводил на поле? Где его стремление, его воля и желание победить, несмотря ни на что? Сейчас он выглядел так, будто сдался. Проиграл еще до того, как начал играть. Он не верил в победу, он не ждал ее. Но почему? Я не думаю, что он не верит в меня — это точно не про него. Он всегда верил в меня больше, чем я сама.
Время шло быстро, но Павлик упорно отказывался возвращаться в детдом, умоляя остаться еще чуть-чуть. Пришлось позвонить воспитателю и отпросить брата еще на два часа. Я знала, что чем дольше он здесь, тем сложнее будет прощаться. Но он сдружился со всеми братьями, и бегал между ними, то играя, то болтая. У Павлика никогда не было отца, никогда с ним не играли старшие товарищи, и он хотел заполнить этот пробел за два часа. Несколько раз падал головой Матвею на грудь, требуя ласки, как котенок. Потом снова убегал к парням, и так до бесконечности.
Но реальность слишком жестока, чтобы всегда все было хорошо. И мне пришлось настойчиво сказать Пашке, что нам пора. Он обнял Марка и Матвея, и Тимур отвез нас в детдом. Снова долго прощание, просьбы забрать его и рвущееся сердце.
Заберу. Я обязательно заберу тебя, милый.
Подготовка к игре шла полным ходом. После того, как позвонил Андрей Викторович и сказал, что отец дошел до опеки, настроение заметно улучшилось. Потом мне об этом сообщила директор детдома, поставив в известность о том, что ему ничто не помешает забрать Павлика. Она не знала, что ему помешает самое главное — отсутствие желания.
У меня появилась фиктивная официальная работа в компании отца Матвея. Он держал меня в курсе каждого шага, и я знала, что его юристы попробуют решить вопрос без суда. Процесс был запущен, а мне оставалось только ждать результата. Андрей Викторович успокаивал меня и говорил, что шансы очень хорошие, и опека не найдет причин отказать. Его слова придавали сил, бодрили и поднимали настроение. Я с нетерпением ждала того дня, когда смогу забрать Павлика насовсем.
Опека приходила в мой институт и общалась с куратором. Олег Николаевич оказался на удивление приятным человеком, и рассказал обо мне столько хорошего, что я смущенно опускала взгляд. Потом они общались с Тимуром как с главой волонтерского движения, и мой холодный брат тоже не пожалел слов. Показывал фотографии с приюта, где я возилась со щенками, из леса, рассказывал о моем активном участии в благотворительности. Он не перебарщивал, говорил как истинный начальник — скупо, но уверенно.
Был и визит на мою квартиру, причем совершенно неожиданно. И я очень порадовалась тому, что приводила братьев, которые помогли отмыть комнаты от пыли и грязи.
Помогать мне вызвалась и Яна. Она тщательно замазала мои заживающие синяки и царапины перед встречей с опекой и дала свою одежду. Это тоже сыграло важную роль, потому что показаться побитой я не могла.
Вся работа, что была проведена за эти два месяца в институте была не напрасна. Андрей Викторович и его юристы не совершили волшебство, они лишь правильно использовали мои же инструменты. И я гордилась собой, братьями и их отцом. Без них я не смогла бы сделать и половины того, что было сделано.
Пока Андрей Викторович помогал вытаскивать Пашку из приюта, я готовилась к игре. Утром — учеба, потом два часа тренировки с командой, а потом я бежала к Матвею. Была с ним до вечера и убегала в общагу. Каждая минута была расписана, и чем ближе день соревнований, тем сильнее трепетало внутри.
Матвей уже медленно, прихрамывая, ходил по палате, и уверенно шел на поправку. Я придерживала его, и пока он разрабатывал мышцы, рассказывала о подготовке. Он слушал, давал советы и наставления.
Мама Вера оставляла мне в палате Матвея подарки — выпечку, салаты, и много разных вкусностей. Я ужинала в больнице домашней едой и, кажется, начала набирать вес. Я передавала ей маленькие записки со словами благодарности, и Матвей ворчал, что мама полюбила меня больше, чем его. Пару раз мы сталкивались с ней в палате, и она обнимала меня, как родную. Как-то незаметно мы сдружились и с ней, и с отцом братьев.