Уже на улице я немного успокоилась. Увидели и что? Что плохого в том, что я работаю? Не бывает плохой работы, если она приносит деньги. Я не делаю ничего противозаконного, не ворую и вообще… Какое мне дело до того, что они узнали? Почему это так задело меня, что я кинулась бежать со двора, и остановилась, только когда дом остался далеко позади. Мне было не страшно. Мне было стыдно.
Матвей
Тепло от пакета грело ладони, но мне все равно было холодно. Перед глазами стояли дрожащие пальцы, мокрые волосы и одежда. Настя дрожала вся, и еле выговаривала слова, а на ее месте в подъезде осталась лужа.
— Что застыл? Пошли, — сказал Тимур и забрал у меня пакеты.
Я захлопнул дверь, но тело рвалось туда, вниз. Догнать, отвезти в тепло, напоить горячим чаем, дать сухую одежду. Сделать хоть что-нибудь, а не просто отступить. Но я знал, что она этого не захочет, и я сделаю только хуже. Настин испуганный взгляд говорил об одном: она не хотела этой случайной встречи, стыдилась или что-то другое. И точно не будет рада видеть меня.
Я вернулся в кабинет отца, где братья уже разбирали пакет с едой и жевали бургеры. Отец фастфуд не любил, но к нашим вкусовым пристрастиям относился равнодушно. Марк протянул мне бургер, а я отказался. Кусок в горло не полезет, зная, что она там замерзшая и голодная.
— Я же говорил, не простая девчонка, — сказал Тимур с набитым ртом.
— А какая? Она работает, что в этом такого? — возмутился я. — Или ты не знал, что молодежь часто курьерами подрабатывает.
— Не в этом дело, братец, — сказал Тимур и повернулся к отцу. — Вот смотри, пап, твое мнение. В институте появилась девчонка. Учится с Марком в одной группе, записалась ко мне в фонд и к Матвею на баскетбол. И тут еще и еду приносит, когда мы здесь. Совпадение, думаешь?
Отец — всегда серьезный, в белой рубашке даже дома, с легкой сединой на волосах и такими же темными, как у нас глазами, сидел в своем дорогущем кожаном кресле. От него пахло не домом, а властью. Ему даже не нужно было открывать рот, чтобы понять, какой он человек. Такой воткнет ручку в глаз за простое слово, которое ему не понравится, даже если это его сын.
Единственная слабость нашего отца — это мать. Он всегда любил ее так, что можно позавидовать. Наша мама хрупкая, добрая женщина, прочно заняла место в сердце сурового отца, и только с ней он позволяет себе быть человеком. Она может ворчать на него и даже ругаться, а он все равно будет целовать ей руки и говорить, какая она красивая.
— Совпадений в нашем бизнесе не бывает! — сказал отец. — Вы давно должны усвоить правило: если один и тот же человек появляется в разных местах рядом с вами, это система. Что за девочка? Кто она? Откуда?
— Не знаю, — ответил Тимур. — Загадочная личность. Но жутко агрессивная. Одной девчонке чуть лицо не разбила. Я о ней знаю только одно — у нее есть младший брат.
Я с удивлением посмотрел на старшего: откуда он это знает? Всего за день выпытал у нее информацию о семье, этот жук точно растет копией отца.
— Пап, она обычная девчонка. Или на улице выросла, или семья неблагополучная. Питается плохо, одевается тоже. Денег нет — вот и все объяснение, — сказал я.
— А на подарки сдала без проблем, — встрял Марк. — Ведет себя тихо.
— Последите за ней, разговоры послушайте, — сказал отец и постучал пальцами по столу.
— Ты же с этой блондинкой общаешься, Марк. Пусть она в общаге слушает, — сказал Тимур. — И учишься в одной группе.
Марк дожевал картошку, вытер руки салфеткой и посмотрел на старшего.
— С ней Матвей хорошо общается, пусть он и следит.
— Да пошел ты, — рявкнул я.
— Заткнитесь! — сказал отец. — Что сложного, я не понимаю? Подошли, припугнули и узнали, что надо! Мне учить вас что ли?
— Пап, мы не может запугивать, она учится с нами. Потом разнесет слух по институту, зачем? — сказал Тимур.
Отец задумчиво посмотрел на него и кивнул.
— Согласен. Подключу других ребят.
Я подскочил с дивана так резко, что отец нахмурился. Но мне было плевать. В них не осталось ничего человеческого, ни капли сострадания, и я не понимал — как мать терпит эту жестокость! Хотя, о чем это я — она просто не знает, что делает с сыновьями ее муж. И пусть у нее Марк любимчик, к нам с Тимуром она тоже относится с материнской нежностью и заботой.
— Я сам все узнаю! — сказал я. — Не трогайте ее!
Отец кинул взгляд на Тимура и кивнул ему, ожидая объяснений. Меня же нельзя спросить, меня вообще здесь нет! Никогда его не интересовало ни мое мнение, ни я в принципе.