Я опустила напряженные плечи, шепотом произнесла «спасибо», и братья расступились. И хотя внутри еще скребли кошки, я не боялась. На мне не появилось клеймо, никто не отодвинулся и не стал смотреть с презрением. Меня еще ждало возвращение в общагу и завтра на уроки в группу, где наверняка найдутся желающие посмеяться над сиротой. Но сейчас я сидела в компании своих людей, и думать о завтрашнем дне мне совсем не хотелось.
Матвей прогнал Марка и сел рядом со мной. Взял мою руку и, сжав пальцы, положил к себе на колено. Сделал это легко, не посмотрев на меня, но оставляя мне возможность отнять руку. Внутри приятно затрепетало, и я сомкнула свои пальцы. Я не знала, что это значит, но была так благодарна Матвею за поддержку, за то, что он рядом, не стесняется ни меня, ни моего статуса. Мне нравилось держать его теплую, большую руку, чувствовать ее надежность и готовность защитить от любой беды. Матвей не делал из этого что-то особенное, но таким простым жестом он показывал самое главное: свое присутствие рядом, свою поддержку. Он не только держал меня за руку, он удерживал меня от падения в бездну, в которую я бы точно нырнула без братьев.
Парни уже перестали мусолить тему детдома, и снова погрузились в обсуждение соперников. На веселой ноте мы доели пиццу, допили колу и отправились по домам. Тимур вызвался отвезти хромого Леньку, и мы поехали все вместе.
К общаге мы подъезжали уже вечером, под свет фонарей. Я смотрела в окно на неоновые вывески, потом на здание института. Взгляд зацепился за что-то знакомое, и на парковке у мужского корпуса я поняла, что именно видела. Незаметно для Матвея я стукнула Тимура по плечу и показала на большую черную машину. Ту самую, от которой мы спасались на заброшенном дачном участке.
— Черти, — прошипел Тимур и проехал мимо.
— Кто? — Матвей посмотрел по сторонам.
— Друзья наши у общаги пасут, — сказал Тимур. — Сейчас кружок сделаем, с другой стороны к женскому корпусу подъедем и Настю высадим.
— Нет! — воскликнула я. — Езжай отсюда!
— Насть… — Матвей повернулся ко мне и смотрел взволнованным взглядом. — Мы тебя довезем до общаги, и разберемся сами.
Тимур уже поворачивал на улицу, ведущую к женскому корпусу.
— Я никуда не пойду! Если я уйду, вы точно ввяжетесь в драку. Либо уезжаем отсюда вместе, либо я сама подойду к этим ребятам и скажу, что я ваша сестра.
Матвей переглянулся с Тимуром, и старший, прибавив скорость, проскочил мимо общаги.
— Вам теперь нельзя туда! — сказала я.
— Завтра закину через знакомых утку, что мы в другом месте теперь живем, — спокойно сказал Тимур. — Пока они сообразят, несколько дней у нас будет.
— А потом?
— А потом будет видно. Сегодня точно нельзя появляться.
— И куда мы поедем? — спросил Марк.
Тимур промолчал. Видимо, домой им ехать нельзя по какой-то причине, которую они мне точно не назовут.
— Тимур, вези на Садовую улицу 55, — тихо сказала я и вздохнула.
— Что там? — спросил он и посмотрел на меня через зеркало.
— Там моя квартира, — ответила я и уставилась в окно.
Квартира, в которой я не была больше пяти лет с момента смерти матери. В тот проклятый вечер нас с Пашкой забрали в приют, квартиру опечатали до моего совершеннолетия. Я уже три месяца на свободе, но так и не решилась прийти туда, вернуться в то место, где закончилась жизнь не только мамы, но и наша с Павликом.
В моем рюкзаке всегда лежат ключи от этой квартиры — я унесла их в тот день, когда нас забрали. Думала, что выйду из детдома, вернусь домой, но не смогла даже подойти к подъезду. Лишь однажды дошла до улицы, до двора, посмотрела на окна и ушла.
Чем ближе мы подъезжали к дому, тем сильнее колотилось сердце. Не думала я, что попаду туда при таких условиях, но я не одна, и мне спокойнее, если вообще реально успокоиться в этой ситуации.
И вот он — дом моего детства. Маленький, но уютный дворик, небольшая детская площадка, где я играла с друзьями. И окна, из которых мама звала меня назад. Я вышла из машины и задрала голову, посмотрела на пятый этаж, на два темных прямоугольника, ожидая, что створка распахнется и появится мамина голова.
Было дико страшно даже просто подойти к подъезду. Парни терпеливо ждали, и я уверенно сделала несколько шагов, на ходу доставая ключи. Приложила кнопку к домофону и поняла, что панель сменили. Обернулась на братьев, и Тимур понял все без слов. Подвинул меня, дернул дверь, и она открылась.
В подъезде горела лампочка, пахло пылью и жареной рыбой. На старом, скрипучем лифте мы поднялись на пятый этаж, и стук моего сердца наверняка слышали все. Уже у двери, серой, металлической я замерла.