Старый вакеро родился и вырос в дикой пустоши Соноры, где воздух был так разрежен, что почти неощутим, и налетавший порывами ветер словно сдирал кожу с живого мяса.
Температура доходила до девяноста градусов по Фаренгейту в полдень и падала до двадцати с наступлением сумерек.
На протяжении первого дня пути старик был почтителен и сдержан соответственно своему низкому общественному положению – ведь он был всего лишь простым табунщиком, сопровождающим господина.
В тот вечер Кристиан откупорил бутылку мескаля, когда они устроились рядышком у огня, готовя себе примитивный ужин. Хлебнув порядочный глоток живительного напитка, Фортескью протянул бутыль старику:Эта штука согреет нас ночью.
Хулио изумился. Он не сразу потянулся за бутылкой. В его умных, далеко не старческих глазах вспыхнуло любопытство. Он изучающе посмотрел на хозяина:
– Война сильно изменила вас, сеньор.
– Жена мне сказала то же самое.
Кристиан хитро улыбнулся.
– В былые времена вы меня и близко бы не подпустили к себе, – сказал Хулио .
Жилистый, иссушенный ветрами вакеро аккуратно приложился к горлышку, сделал маленький глоток и вернул бутылку патрону.
Без колебаний Фортескью повторил процедуру. Бутыль вновь перешла в руки его спутника. На этот раз старик действовал смелее. Блаженное тепло ощутили и хозяин, и работник.
– В былые времена у нас не было общих дел.
– Да, тогда вы были еще юнцом… Что ж, мы все взрослеем, стареем и, может быть, умнеем… если судьба к нам благосклонна. Но бывает и наоборот. Нельзя предугадать, как распорядится судьба. С судьбой не поспоришь…Кристиан удивленно приподнял бровь:
– Ты рассуждаешь как заправский солдат.
– Я научился принимать все, что судьба мне пошлет. Не думаю, что Господь и его ангелы больше интересуются каким-то табунщиком, чем солдатом. И тот, и другой им одинаково безразличны. Это лишь глупые пеоны молятся Богу и надеются впустую, что Бог их услышит.
Он начал скручивать сигарету. Кристиан сделал то же самое.
Они покуривали и прикладывались к бутылке в обоюдном молчании.
– Я расскажу вам историю о пеонах в Пуэбло-Сан-Исидор.
От выпитого мескаля глазки старика заискрились.
– Это поместье моего соседа, старого дона Эстебано? Не так ли? – спросил Фортескью .
– Да. Но эту злую шутку судьба могла сыграть с любым, кто трудится на земле. Не берусь утверждать, что это чистая правда, но…
Старик напустил на себя простодушный вид и начал свой рассказ:
– Как раз накануне сева пеоны пришли к священнику и попросили разрешения вынести на поле статую их святого покровителя, чтобы солнце хорошо прогрело пахоту и урожай стал бы богатым. Священник дал согласие, и они так и поступили. Зерно пошло в рост, и молодые побеги наливались соком на славу, но затем солнце раскалилось докрасна, наступила страшная засуха, и растения стали хрупкими, ломкими.
Опять крестьяне пристали к священнику и потребовали у него статую Богородицы.
И опять тот согласился, и Святую Деву поставили в поле, чтобы она на этот раз вымолила дождь. Что ж, дожди начались, но не такие, о которых они просили, а разверзлись хляби небесные, и жуткий ливень зарядил на много дней.
А когда он наконец прекратился, все злаки прибило к земле. Весь урожай погиб. Остался лежать в грязи и сгнил на корню.
В третий раз пришли селяне к священнику. Теперь уже за статуей самого Иисуса Христа.
«Боже мой! – вскричал падре. – О чем вы будете молиться теперь – о дожде или о солнце?»
«Нет, – ответил староста. – Мы хотим отнести Иисуса в поля и показать ему, какая у него неразумная мать».
Пока Фортескью от души смеялся, Хулио добрался до донышка бутылки.
– Как я сказал вам, патрон, это всего лишь безобидная сказочка.
Сквозь смех Кристиан предупредил старика:
– Не думаю, что падре Сальвадор одобрит ее, если услышит.
– Тьфу! Он-то, конечно, взовьется до потолка, наложит на всех такую епитимью, что мозоли на коленях у нас станут потверже, чем на руках.
– Он и мою мать заставлял молиться без устали, насколько я помню, – поделился Кристиан со стариком сведениями, почерпнутыми из рассказов Родриго о своем детстве и юности.
Хотя Лотти Фортескью не увлекалась религией, но между братьями было то сходство, что оба они страдали от равнодушия матерей.
– Она привезла его с собой как личного исповедника, когда явилась, чтобы обвенчаться с твоим отцом. Он предан только донье Софии, а на остальных ему наплевать.
– Думаю, что он настраивал мать против отца.
– А вашего отца против вашей супруги. Впрочем, не мое дело судить о том, что творится в Большом доме. Это мескаль развязал мне язык.
Вялость Кристиана как рукой сняло. Он уставился на старика.
– Дон Ансельмо и падре Сальвадор терпеть не могли друг друга. Кого же священник стал поддерживать в домашних ссорах? Хулио чувствовал себя неловко.