- Я думал, что ты умер, - сказал Дмитрий, осушая бокал. - Я не получил ни одного твоего письма, и никто не говорил мне о том, что с тобой стало после смерти матери.
- Наверное, кто-то перехватывал мои письма, - заметил Алекс. - Кто-то очень могущественный.
- Они не хотели, чтобы мы встретились, - согласился Дмитрий.
- Кто это - "они"?
Дмитрий промолчал.
Это был замечательный вечер, и он понемногу оттаивал. Вслед за Алексом он громко расхохотался, когда они хором, не сговариваясь, заказали шоколадный мусс. Потом, когда в разговоре вскрылось их пристрастие к шоколаду, Алекс сказал со знанием дела:
- Это у нас от мамы. Я знаю, Нина мне рассказывала.
Когда старинные часы на стене пробили три раза, официанты стали умоляюще поглядывать на них, водружая перевернутые стулья на столы, и братья заметили, что они остались в ресторане последними из посетителей. К этому времени Дмитрий уже начал находить в их беседе удовольствие. Теперь настал черед Алекса рассказывать о своей жизни, и его повествование оказалось столь захватывающим, что Дмитрию хотелось услышать больше и больше.
Кроме того, впервые в жизни он мог позволить себе расслабиться и разговаривать с кем-то, не опасаясь и не гадая об истинных намерениях собеседника. Он мог повернуться к Алексу спиной, не боясь получить удар в спину. Все остальные люди, которых он знал и с кем общался, были потенциальными врагами. Агенты западных спецслужб на месте изрешетили бы его пулями, если бы узнали, что он - убийца, оставлявший за собой трупы со сломанными шейными позвонками. Друзья из Тринадцатого отдела без колебаний перешагнули бы через его труп ради того, чтобы вскарабкаться выше в иерархии КГБ. Его учитель - Октябрь - мог послать его навстречу смерти и мучиться при этом не больше, как если бы раздавил таракана.
Алекс был совсем другим. С ним Дмитрий чувствовал себя даже уютнее и безопасней, чем с Татьяной, с которой ему приходилось сдерживаться и следить за собой, чтобы не сказать лишнего; как-никак, она была из семьи эмигрантов, и к тому же фамилия ее была Романова.
Он был уверен, что Алекс не станет строить козни за его спиной. Ему ничего не нужно было от Дмитрия, и он желал ему только добра. Они были братьями, одной семьей. Это было странное ощущение, которое немного смущало обоих, но и было удивительно приятным. С одной стороны, Дмитрий чувствовал уверенность и тепло, с другой - тревожился, потому что встреча с братом была его тайной, которую он должен был хранить от своих коллег по КГБ. Это манило и пугало его, дарило спокойствие и вселяло тревогу, словно тайный грех, запретный и восхитительный.
Когда они вышли из ресторана, Дмитрий повернулся к Алексу.
- Пожалуйста, при встречах с другими русскими не упоминай, что я твой брат.
Алекс озабоченно нахмурился.
- Но я же писал тебе письма и упоминал о тебе в своих анкетах для предоставления визы.
- Я знаю. Может быть, именно поэтому тебе и не позволили въехать в страну. Пусть они знают, что у меня есть брат где-то в Америке, но пусть никто не догадывается, что я встретился с ним в Париже. Наши службы, которые ведают направлением на работу за границей, не рекомендуют туда людей, у которых есть родственники за рубежом. Ты же теперь американец... Меня могут отозвать домой и за меньший грех.
- Хорошо, - согласился Алекс. - Давай скажем, что мне понадобились для моего исследования кое-какие Цифры, я позвонил в Торгпредство, и мы встретились.
Дмитрий кивнул. Братья перешли улицу и повернули налево.
- А как быть с Татьяной? - спросил неожиданно Алекс.
- Я с ней поговорю.
Дмитрий привел Алекса в маленький ночной бар на Рю Вавен, и они продолжили свой разговор за бутылкой коньяка. В баре было уютно и немноголюдно, скрытые в стенах колонки изливали негромкие звуки - спокойные джазовые аранжировки Джерри Маллигана.
Разумеется, Дмитрий не упоминал о своей ненависти к евреям и особенно - к Тоне Гордон. Однако, когда крепкий напиток слегка развязал ему язык, он указал на звезду Давида, висевшую на цепочке на шее брата.
- Ты все время носишь этот медальон?
- Конечно, - Алекс выглядел удивленным. - Это медальон мамы. Мы же с тобой евреи - разве не так?
- Мой отец был русским, - быстро сказал Дмитрий.
- Не имеет значения, - спокойно сказал Алекс. - В соответствии с канонами иудаизма принадлежность к еврейскому народу определяется по матери.
Дмитрий стиснул зубы. Он знал об этой еврейской традиции, хотя и пытался похоронить это знание, запереть в самых темных подвалах памяти. Незадолго до того, как уехать из Москвы, он организовал в КГБ отделение антисемитского общества "Память". Разумеется, все это держалось в строжайшем секрете, однако к его ячейке присоединилось на удивление много сотрудников. Дмитрий вполне мог себе представить, что скажут его товарищи, когда узнают, что его мать была еврейкой. Его вышвырнут из организации, которую он сам и основал!
Дмитрий допил свой коньяк одним глотком.
- Раз ты так много знаешь об иудеях, - проговорил он слегка заплетающимся языком, - почему ты не отрастил эти... пейсы и бороду? И не носишь такую мягкую шапочку, как... как...
- Хасиды? - подсказал Алекс и улыбнулся. - Я носил... некоторое время.
- Что?! - Дмитрий недоверчиво уставился на брата. Алекс, негромко смеясь, кивнул.
- Да, - сказал он и поведал Дмитрию о лете, когда, почувствовав, что по горло сыт своим окружением в Университете Брауна, он отправился на поиски своих корней. Эти поиски привели его в здание по соседству с Бруклин Краун Хайте, где располагался штаб хасидской общины Любавитцера. - Они научили меня молиться и приняли меня в яшиву - так называется их религиозная школа, которая находилась на противоположной стороне улицы. Я даже начал носить ермолку и пытался отращивать бороду.
- Однако сейчас у тебя нет бороды, - заметил Дмитрий.
Алекс пожал плечами.