Дмитрий подобострастно поклонился и закрыл за собой дверь. Справа, как раз над мини-баром, он заметил фотографию двух борцов. Они сжимали друг друга в объятиях, напрягая мощные мускулы.
Совершенно неожиданно Дмитрий вспомнил непроглядную черную ночь в каменоломне, крепкую хватку Кузьмы Бунина и сильную боль от удара железной трубой. И еще он вспомнил наслаждение, испытанное в тот момент, когда он своими собственными руками лишил своего врага жизни.
Он разжал в кармане руку, сжимающую рукоятку пистолета и уронил ампулу с антидотом. Развернувшись, он бросился на Любимова, протянув согнутые пальцы к его горлу. На мгновение Любимов опешил, сбитый с толку неожиданным нападением, однако почти сразу пришел в себя и нырком ушел в сторону. Дмитрий врезался в изящный стул и полетел на пол вместе с обломками злосчастной мебели.
Любимов схватился за телефонный аппарат. Дмитрий покатился по ковру и оборвал шнур, затем проворно вскочил на ноги. На этот раз ему удалось схватить своего противника за талию. Любимов вскрикнул от страха, бешено лягаясь ногами и колотя Дмитрия по лицу. Дмитрий почувствовал во рту металлический привкус крови. Разбитая скула саднила, а крик жертвы оглушительно звенел в ушах.
Предатель визжал как поросенок, которого режут, но Дмитрий уже сжал его заплывшую жиром шею. Одним быстрым движением, приведшим его в совершенный, неописуемый восторг, он сломал шею изменника. Под пальцами хрустнул позвонок, и грузное тело обмякло в его руках.
На следующее утро, проведя в "Глобусе" еще одну ночь, на этот раз с несовершеннолетней проституткой, светленькой, веснушчатой и тонкой, финн Тимо Куусинен вылетел рейсом внутренних авиалиний Франкфурт - Берлин, а там пересел на самолет компании "Финэйр", следующий рейсом №118 до Хельсинки с остановками в Праге и Москве.
Электрический пистолет и одежда канадца Стефана Наги вернулись в камеру хранения на франкфуртской железнодорожной станции, а ключ от ячейки, в презервативе из особо прочного латекса, покоился на дне смывного бачка в мужском туалете на вокзале Гауптбанхофф.
По дороге домой Дмитрия немного беспокоило, как отреагирует Октябрь, когда он доложит, что не застрелил Любимова, а ликвидировал его голыми руками. Однако Октябрь, казалось, вовсе не был расстроен тем, что Дмитрий отступил от буквы приказа.
Он принял Дмитрия в своем мрачном кабинете, заставил сесть в единственное кресло для посетителей, а сам принялся ходить вокруг него, слушая доклад. Вопросы, которые он изредка задавал, отнюдь не звучали враждебно, напротив, Дмитрию показалось, что внезапный приступ жестокости нисколько не удивил Октября.
- Что ты чувствовал, когда убивал его? - спросил Октябрь, в упор разглядывая Дмитрия.
Тот не произнес ни слова, только открыто заглянул в глаза учителя, и на изнуренном лице старого чекиста мелькнула слабая улыбка.
- Тебе понравилось, - заключил он. - Это славно. Это очень, очень хорошо.
Однако самый главный сюрприз ждал Дмитрия, когда Октябрь рассказал ему правду о его жертве.
Заговорщическим шепотом, странно поблескивая глазами, Октябрь сообщил Дмитрию, что Любимов никогда не был изменником. Его "измена" была поставлена и тщательно отрежиссирована Московским центром. Любимов оказался на Западе в качестве двойного агента, и сведения, поставляемые им ЦРУ, на три четверти состояли из умело подобранной дезинформации.
- Потом произошла заминка, - рассказывал Октябрь, без устали шагая вокруг Дмитрия; длинноногий и длиннорукий, он напоминал паука, плетущего свои смертоносные сети. - Американцы почуяли, что потянуло гнильцой, и кто-то в Лэнгли предположил, что Любимов - подсадная утка и что его предательство - "чекистский спектакль".
- У них были какие-то доказательства? - перебил Дмитрий.
- Нет, но раз уж они начали сомневаться в его словах, то можно было быть уверенным - они будут проверять и перепроверять всю информацию, которую он им передавал. Между тем операция с Любимовым была одной из самых трудных и дорогостоящих. Несколько лет мы подготавливали почву, а теперь все наши усилия могли пойти псу под хвост.
Он помолчал.
- Чтобы спасти проект, нам во что бы то ни стало нужно было убедить Лэнгли в том, что Любимов действительно был предателем и что все его сообщения - истинная правда. Какое доказательство может быть более убедительным, чем убийство предателя агентами КГБ?
Дмитрий почувствовал в груди леденящий холод.
- Вы хотите сказать, - заговорил он, - что я убил одного из наших людей? Одного из своих товарищей-чекистов?
Октябрь остановился и посмотрел на него.
- Именно так. Зато теперь американцы поверят каждому его слову. - От его кривой улыбки кровь стыла в жилах. - Или тебе его жалко?
"Не его, - хотел сказать Дмитрий. - Не его, а себя и всех остальных, которые тоже могут оказаться втянутыми в твою игру, Октябрь".
- Скажите, - медленно проговорил Дмитрий, - вы намеренно приказали убрать одного из наших лучших людей?
Октябрь кивнул.
- Откуда мне знать, - продолжал Дмитрий, - что завтра или через год вы не принесете меня в жертву в одной из своих шахматных партий?
Старик хихикнул, и на его лице появилась хитрая улыбка.
- В том-то и дело, сынок, что ты никогда не можешь быть в этом уверен.
Когда Дмитрий уже был у дверей, собираясь уходить, Октябрь сказал ему в спину:
- Ты, безусловно, понимаешь, что я пошутил?
- Безусловно, - отозвался Дмитрий.
Хриплый смех Октября, напоминающий кашель чахоточного больного, звучал у него в ушах даже после того, как он вышел из кабинета и закрыл за собой дверь.
В последующие годы Дмитрий убил еще четырех человек: двоих в Мюнхене, одного в Нью-Йорке и одного в Мадриде. Трое из них были известными диссидентами, один - американским агентом, который уже готов был проникнуть в СССР под видом испанского коммуниста, героя гражданской войны.
Дмитрий быстро познакомился с западным образом жизни и легко привык к нему. Никто из богатых бездельников, кочующих по миру в погоне за удовольствиями, не путешествовал по Европе и Северной Америке столько, сколько пришлось Дмитрию Морозову Он, однако, вел скромный, почти аскетический образ жизни. Европа предлагала столько удовольствий и соблазнов, что у любого русского, особенно у такого, как он, отягощенного памятью о голодном и холодном детдомовском детстве, могла запросто закружиться голова. Именно поэтому Дмитрий не мог себе позволить ни малейшего отклонения от своих строгих правил. Он ежедневно рисковал жизнью и прекрасно понимал, к чему может привести самая ничтожная его ошибка. Ему было известно, что начинается все с повторного посещения одного и того же ресторана с хорошей кухней, одного и того же ночного клуба или отеля-люкс, а заканчивается тем, что его тело изрешеченное пулями, найдут однажды утром в придорожной грязи. Любое нарушение правил работы могло привести его к гибели.