— Никита!
Он остановился. Сердце его сжалось до боли, потом сильно и громко забило в грудь.
— Кто это? — спросил он чуть внятно.
— Я.
— Кто? Я не вижу.
— Я, Никита, я!
— Яков Моисеевич? — вскрикнул Никита.
Он шагнул в темноту и тихонько вывел своего учителя на свет.
— Как же вы? — спросил он шепотом, словно испугавшись нечаянного своего крика.
— Вот так, — тихо отозвался Яков Моисеевич и повел рукою сверху вниз, как будто предлагая посмотреть на себя.
На нем были высокие болотные сапоги, широкоплечая, упругая, как кошка, коротайка, баранья шапка с наушниками. Пенсне по-прежнему дрожало на горбинке носа.
— Могут узнать, — сказал Никита, ощупывая шершавый ворс коротайки.
— Меня никто не видал. Я был тут недалеко, прятался. Но там опасно.
— У нас лучше, — сказал Никита, бодрясь.
Он помолчал, внимательно осмотрелся и потер руки: ему стало холодно, как ночью.
— Я совсем не играю… эти дни, — растерянно пробормотал он.
Яков Моисеевич не ответил.
— Здесь, пожалуй… ничего, — быстро прошептал Никита, кивнув за печку.
Потом добавил:
— Тетка будет молчать.
Он ткнулся губами в ухо Якова Моисеевича и спросил:
— А кухарка видала?
— Нет, не видала.
В заднем окне кухни мелькнула юркая тень. Никита оттащил учителя в темноту и побежал к двери. Она уже рокотала и звенела щеколдой.
Никита отпер дверь.
Белобрысая жена слесаря, не успев раскрыть рта, кинулась прочь от двери и, оборачивая на бегу простоволосую крошечную головку, забросала в Никиту бестолковыми словами:
— Выносите иконы!.. Идут сюда!.. За ворота!.. Ступайте все… На окна поставьте иконы-то, на окна!.. Придут — поздно!
У своего флигелька женщина обернулась еще раз и, несуразно взмахнув руками, крикнула через двор:
— Да чтобы занавесок не было, отдерните занавески. Идут!..
По крышам, взмывая и падая, уже надвигался раскатистый волчий вой.
Никита вбежал в кухню. Его тетка, забравшись на табурет, снимала со шпигиря киот.
— Скорей, скорей! — крикнул он. — Ступай наверх, неси оттуда, я сниму здесь!
Он вспрыгнул на другую табуретку, распахнул киот и вырвал из него икону в блестевшей серебром фольговой ризе.
Маленькие раззолоченные бумажные иконки, приклеенные к киоту кухаркой, посыпались на пол.
Никита действовал точно, рассчитанно и шустро.
Отдернув занавеску, он прислонил икону к стеклу, ризой на улицу.
Под лестницей, ведшей в комнаты второго этажа, находилась кладовочка, где берегли припасы. Никита распахнул низенькую дверцу кладовки, ощупал и расшвырял снизки луку, банки, кульки и шмыгнул за печку.
— Яков Моисеевич, — прошептал он, — пойдемте.
Он подцепил учителя за полу коротайки, быстро протащил его узкой полоской света, падавшей из окна, и, силой нагнув голову в бараньей шапке, втолкал Якова Моисеевича в кладовку. Затем он прикрыл его шелестящими снизками лука.
— Здесь лучше… Я скажу… когда.
Он закрыл дверцу на вертушку.
Тетка принесла сверху две иконы. Он взял у нее одну, тогда другою тетка благословила Никиту и поднесла холодную ризу к его губам. Он наскоро чмокнул колючий венчик и пошел.
У ворот, на улице, плотной кучкой жались Квартиранты. Чинно, как перед крестным ходом, они держали в руках закоптелые бедненькие иконы и чутко прислушивались к вою, доносившемуся из-за угла.
Нижняя уже неистовствовала, ревела, громыхала. Хряский треск раскалывал вой, и в воздухе тянуло паленым волосом.
— Кто это? Где? — спрашивал Никита.
Ему объясняли, твердили одно и то же по нескольку раз, но он ничего не понимал и снова спрашивал: чей дом, кто там живет, подожгли уже или еще нет?
Ему необходимо было говорить.
С Нижней вылетела шайка расторопных пареньков в заломленных на затылки фуражках, с дубинками и гвоздырями в руках. По-хозяйски заглядывая в окна домов, они расталкивали людей с иконами, заходили во дворы. Осмотрев флигеля, они шли дальше по переулку на Староострожную.
Один из пареньков отстал, пошел ленивой раскачкой, покручивая в воздухе ременным кистенищем с навязнем. Может быть, пареньку наскучила разведка, и со скуки он прилипнул к кухонному окну Никитиного дома. Он стоял долго, недвижно, тупо вглядываясь в окно — в то самое окно, свет которого падал полосой между кладовушкой и русской печью.
Прислонившись к воротам и сдавив пальцами икону, Никита ждал: сейчас, вот сейчас должно начаться.
И правда.
Крича, потрясая дубьем, разведчики затопали назад, вниз по переулку. Паренек оторвался от окна и кинулся догонять приятелей.