Магия крови, наложенная на медальон, несомненное внешнее сходство — все говорило о том, что отцом ее был именно Тамиан Верье, и никто другой. Может быть, и у него была собственная безответная любовь, а женился он потому, что отчаялся добиться взаимности. Ну, или дождаться возможности жениться на возлюбленной.
— Мало ли, чего болтают бездельники, — неуверенно продолжила Тара. — На всякий чих не наздравствуешься. Говорили и такое, и всякое еще, но, знаешь, я слышала, что твои родители жили хорошо. Получше иных, которые по страстной любви женились.
Тэйнен попыталась вспомнить, какой была жизнь в родительском доме. Отец вспоминался довольно часто, как он укладывал ее спать вечерами, как показывал небольшие магические штуки, она хорошо помнила его голос, но вот лица не помнила совершенно. Он так и остался образом с портрета, не переселившимся в воспоминания.
Зато лицо матери после того видения в Зале Кристалла вспомнилось совершенно четко. Они часто сидели вдвоем за столом, гуляли по берегу моря. То есть, они, наверное, действительно делали это часто, потому что других воспоминаний о матери у Тэй просто не было.
Но пугал ее не сам по себе факт отсутствия воспоминаний. В конце концов, она была слишком мала, а детская память — штука причудливая, она имеет свойство терять то, что было привычным, и сохранять совершенно несущественные вещи. Скорее, Тэйнен волновало отсутствие осознания своей эмоциональной связи с матерью, какого-то особого к ней отношения. Вот в случае с отцом такая особость определенно присутствовала. Но с мамой… даже в том недавнем видении мать была просто женщиной, знакомой, но не близкой. Не родной.
Наверное, маме было сложно. Ей, с ее независимым характером, пришлось покориться чужому решению, оставить все, отказаться от занятий наукой, выйти замуж и уехать в незнакомый, далекий город, чтобы жить там с чужим ей, в сущности, человеком.
Потому, вероятно, ей самой сейчас следовало радоваться тому, что от нее не потребовалось таких же жертв. Конечно, в каком-то смысле своим решением она обрекла себя на отказ от возможного счастья. Вдруг ей встретится еще тот, кого она полюбит на самом деле, а она будет уже замужем.
С другой стороны, никто не отбирает у нее возможности в таком случае однажды развестись с Крианом. Тогда, когда у них будет по меньшей мере двое детей. Захочет ли она этого? Вправе ли будет так поступить, даже во имя большой и чистой любви?
Пока что о детях она не думала. Точнее, думала о том, что время для их появления в высшей степени неподходящее. Сперва нужно было добиться успеха на выборах Великого Магистра, потом разобраться с Роаном и храмовниками, и уж тогда можно было подумать о семейном гнездышке. Может быть.
Сейчас у нее не было желания даже повторять опыт прошлой ночи. Не то чтобы ей совсем не понравилось, нет, сказав подобное, она бы солгала. Все оказалось далеко не так страшно, как рассказывали ей пару раз опытные подруги по ремеслу охотницы. Ей было хорошо уже хотя бы потому, что на те мгновения отступила щемящая, занудливая боль одиночества. Но что-то в душе девушки отчаянно протестовало против такого спасения.
Когда Тэйнен была совсем еще девчонкой, Мароша иногда рассказывала ей о своем покойном муже. И всякий раз повторяла, что семью нужно строить только с любимым человеком. Внушала, что женщина, меняющая мужчин, поступает неправильно, недостойно. Мужчина, по словам старушки, должен быть один.
Но эта же Мароша давала ей советы о том, как избежать нежелательных последствий отношений с мужчинами. То есть, допускала возможность того, что ее воспитанница не станет ждать своего единственного. Скорее уж, предпримет усилия по его поиску, причем искать будет методом проб и ошибок.
Потому-то, надо полагать, сейчас Тэйнен точно знала только одно. Она приняла решение, согласилась выйти замуж, и будет своему мужу хорошей, верной женой. Какой, вероятно, была когда-то ее мать.
В большом холодном зале было темно. Криан спокойно стоял, прислушиваясь к окружающей тишине. Темнота его не пугала, он попал сюда не впервые. Его вообще уже ничего не пугало.
В прошлый раз, когда он был здесь, подтверждая свое право называться магистром одиннадцатой ступени, у него дрожали руки от волнения. Не потому, что он сомневался в своей способности пройти испытания. Просто тогда он был еще немного адептом, не позабывшим о том, сколь далекой вершиной для него являются достижения экзаменаторов.
Теперь же архимагистры, собирающиеся его испытывать, окончательно и бесповоротно перестали быть небожителями, превратившись не то, чтобы в равных, нет, до их опыта ему было еще расти и расти, но, во всяком случае, в посильных соперников. Более того, некоторых из них он собирался обставить в намечающейся большой игре.