Впервые в жизни Лиад ощутил жгучий стыд за то, кем он являлся. Не гордость, не уверенность в правильности своего пути, не радость от похвалы Первосвященника, которому подчинялся, а один только стыд. За свою ложь. За то, что он выступает на стороне лжи, защищает ее и оправдывает.
На ночлег они остановились на безымянном постоялом дворе возле тракта. Но мысли о будущем, о том, что ему предстояло сделать, не желали оставлять его в покое. Без сна проворочавшись в постели несколько часов, Лиад решительно встал, оделся и направился на конюшню, где под охраной стражников оставил схваченных магов.
Как он и предполагал, стражники мирно спали, уютно расположившись на тюках сена. Возле одного из них валялась опустевшая бутылка хмельного меда. Перешагнув через нерадивых охранников, Лиад присел на корточки перед девицей, напавшей на него с мечом, и шепотом сказал:
— Сиди тихо. Хочу тебя кое о чем спросить.
Кажется, она была обычной охотницей, не магичкой. Хотелось верить, что это действительно так, и что девица, обретя возможность говорить, не превратит его в лягушку или чего похуже. Он осторожно перерезал тряпку, обматывавшую ее голову, и вытащил кляп изо рта.
Глаза девицы пылали непримиримой ненавистью, но повела она себя вполне разумно. Орать, во всяком случае, не стала. Только облизнула пересохшие, потрескавшиеся губы и глухо пробормотала:
— Чего тебе?
— Хочу узнать, зачем вы везли девушку в Адараскан.
— Хотели инициировать Хранительницу. А то ты не знаешь.
— Зачем это вам? Чтобы завладеть силой Кристалла, или как его там? Сердца Мира?
Девица беззвучно, но явно издевательски рассмеялась.
— Бред, — шепнула она. — Мы только хотели остановить слияние миров. Покончить с потоком нежити.
— А что потом станет с девушкой?
— Ничего. Будет Хранительницей.
— Вы ее не убьете?
Снова смех, еще более издевательский.
Лиад нагнулся и решительно принялся распутывать веревки на ногах охотницы.
— Что ты делаешь? — удивилась та.
Он не смог бы сейчас ответить ей на этот вопрос, даже если бы захотел. Просто до его сознания вдруг дошло, что все вокруг было ложью. Так же как и этой девушке о ее судьбе, Первосвященник врал им всем о том, что маги — изверги, ставящие над людьми чудовищные опыты и варящие свои зелья из крови новорожденных младенцев. А уж россказни о том, что они хотели, пойдя против Величайшего, уничтожить весь мир, казались ему теперь и вовсе бредом сумасшедшего.
Решение созрело не сразу. Сначала он гнал от себя сомнения, уверяя, что беглая монашка лишь притворяется добренькой, а на самом деле просто дурит ему голову с непонятной пока целью. Но когда она, смущаясь и краснея до корней волос, все же рассказала ему, что маги не похищали ее из монастыря, а подобрали в поле, и поведала об обстоятельствах, в силу которых она в этом самом поле оказалась…
Год назад к нему в стражу перевели Каня, здоровенного мужика, прежде охранявшего Родонский монастырь. И однажды, на веселой пирушке в харчевне, Лиад услышал, как этот Кань вполголоса рассказывает приятелю о том, как весело было вечерами пользовать монашек. Некоторые, по его словам, и сами были рады поразвлечься, но лично он предпочитал чистеньких.
Тогда он счел это все глупой пьяной болтовней. Ему, молодому идеалисту, вовсе не знавшему женщины, дикой казалась мысль о насилии над монахинями. И вот теперь, когда молоденькая девчонка дрожащим голосом, то и дело прерывающимся от жгучего стыда, рассказала ему ту же историю с другой стороны, причем явно опуская наиболее омерзительные подробности, до него вдруг дошло, что не за одни только пьяные байки Каня перевели из охраны монастыря в гарнизон. И ледяным лезвием пронзила мысль о том, что же стало с той монахиней, с которой его поймали.
Поэтому он точно знал, что Салира, эта чистая, наивная, невинная девочка, истово верующая в идеалы, поруганные теми, кто должен был их олицетворять, не погибнет. Ее не сожгут на костре, избавляясь от ненужной свидетельницы. Пусть лучше она достанется магам, чем тем, кого он теперь уже и не знал, как называть.
К тому же, Лиад довольно хорошо помнил, как все было до Переворота, ему было уже десять, когда все случилось. Помнил он и то, что в его детстве нежить встречалась в страшных сказках много чаще, чем в жизни. Теперь же, когда храмовники вроде бы почти покончили с магами и охотниками, когда люди стали куда как тщательнее исполнять все религиозные предписания, жизнь стала даже страшнее тех самых сказок.