— Испоганишь — будет штраф.
Сун Ган принес журнал Писаки домой и набросился на него, как голодный на пищу. Потом он начал и сам потихоньку пописывать. Свой рассказ Сун Ган писал полгода: сперва он три месяца кропал его на обрывках бумаги, еще три месяца вносил в него правку, и через полгода текст был аккуратно переписан на бумагу в клеточку. Разумеется, первым читателем оказался Бритый Ли.
— Какой толстый! — воскликнул Ли, взяв рукопись в руки.
Пересчитал страницы — их было тринадцать. Закончив считать, Бритый Ли с почтением поглядел на брата:
— Ну, ты прям даешь, тринадцать страниц накалякал!
Когда Ли принялся за чтение, то снова вскрикнул от восторга:
— И почерк какой красивый!
Но, дочитав рассказ, он больше не восторгался, а погрузился в глубокие размышления. Сун Ган напряженно смотрел на брата, гадая, складно или нет написано первое в его жизни произведение. Он боялся, что вышла полная белиберда.
— Складно? — нервно спросил он.
Ли не издал в ответ ни звука, а продолжал сидеть, как истукан. У Сун Гана екнуло сердце:
— Наверно, вышло сумбурно?
Бритый Ли все еще размышлял. Сун Ган отчаялся, подумал про себя, что он наверняка сплоховал, вот Ли и не знает, что сказать. В этот миг рот Бритого Ли вдруг раскрылся и из него донеслось:
— Хорошо!
Сказав это, он прибавил еще «хорошо написано». Со всей серьезностью Ли поведал брату, что это был очень хороший рассказ. Хотя и не лучше, чем у Лу Синя и Ба Цзиня*, но уж точно лучше, чем у Писаки Лю и Стихоплета Чжао. Размахивая руками, Ли радостно произнес:
— Теперь Писаке и Стихоплету никакой жизни от тебя не будет!
Сун Ган был удивлен и обрадован. В ту ночь он не мог заснуть от возбуждения. Под храп Бритого Ли прочел зачитанный до дыр рассказ еще пять раз. Чем больше он читал его, тем сильнее ему казалось, что рассказ совсем не так хорош, как расписывал Ли. Он подумал, что Бритый Ли — его брат, а потому, естественно, похвалил его. Однако похвала брата была не лишена оснований: Ли на примерах показал, какие места в рассказе вышли особенно удачно. Когда Сун Ган перечитывал их, ему казалось, что они и правда неплохи. Набравшись смелости, Сун Ган решился отдать рассказ на растерзание Писаке Лю. Если и этот скажет, что все хорошо, тогда, наверно, он и в самом деле написал неплохо.
На следующий день Сун Ган с трепетом отдал свой рассказ Писаке. Писака Лю опешил: ему и в голову не могло прийти, что собственный ученик тоже возьмется писать рассказы. В руках у него был кусок туалетной бумаги, он как раз собирался в сортир. Подложив бумагу под рукопись, Писака, читая на ходу, пошел к нужнику. Там он одной рукой расстегнул портки, другой продолжая сжимать Сунганов рассказ. Потом принялся кряхтеть, не переставая ни на секунду читать. Закончив свои дела, он покончил и с рассказом. Положив на рукопись полкуска неизрасходованной бумаги, Писака Лю, хмуря брови, вернулся в кабинет. Всю первую половину дня он просидел в кабинете, наполняя рукопись своими пометами. В руках Лю сжимал красную ручку. Он исчеркал каждую страницу, и даже написал на последней многословный отзыв. Когда закончилась смена, трепещущий Сун Ган появился на пороге кабинета. Писака, напустив на себя строгий вид, махнул ему рукой, чтоб входил. Когда Сун Ган очутился в кабинете, Лю протянул ему рассказ со словами:
— Все свои критические замечания я написал.
Взяв рассказ, Сун Ган почувствовал, как холодеет у него сердце. Он увидел, что все расчеркано красной ручкой так, что и не узнать. Сун Ган подумал, что, наверно, у него в рукописи много огрехов. Тут Писака с довольным видом достал из ящика стола свой рассказ и протянул собеседнику, чтоб тот прочел его внимательно на досуге. Казалось, он вручал Сун Гану мировой шедевр.