Ли удовлетворенно кивнул, и в толпе снова зашумели. Тогда он опять проделал свой трюк с указательным пальцем.
Звонок со смены все не звенел. Директор трикотажной фабрики по фамилии Лю, известный на всю Лючжэнь куряка, пыхтя папиросой, вышел с народом к воротам. Ему шепнули, что сам Бритый Ли подвел под стены фабрики войска — чуть ли не весь поселок. Этот самый Лю, которому был тогда тридцатник, за день приканчивал по три пачки курева и с утра до вечера дымил, как паровоз. Попыхивая очередной сигаретой, он вышел и увидел тьму-тьмущую зевак, столпившихся у входа. У директора душа ушла в пятки от такого зрелища. Он подумал про себя, что Бритый Ли — стопроцентный ушлепок. Куряка Лю часто встречался с ним на собраниях и знал его в лицо. Он издалека помахал Ли рукой и приветливо прокричал:
— Товарищ Ли, товарищ Ли…
Протиснувшись к Бритому Ли, Куряка, позабыв, что сигарета вот-вот прожжет руку, стал укорять его:
— Товарищ Ли, что же это ты такое творишь? Ты погляди, всю дорогу перегородил. Народ со смены пойдет — как они выбираться-то будут?
Ли рассмеялся:
— Товарищ Лю, если б ты попросил Линь Хун выйти, а я б ей сказал пару слов, то мы бы все и уладили. Я бы своих отвел. Как говорится, вернулся бы победителем.
Куряка понял, что это единственный выход. Тут он дернул правой рукой и выбросил окурок, который начал уже жечь пальцы. Кивнув, директор вытянул новую папиросу, зажег ее, нервно затянулся и вполоборота велел кому-то сбегать за Линь Хун.
Через десять минут появилась Линь Хун. Она шла, сцепив руки и низко опустив голову, шагая неповоротливо, словно хромая. При виде Линь Хун толпа взорвалась криками. Бритый Ли тут же развернулся к зевакам и снова замахал руками, как за дирижерским пультом. Народ постепенно смолк, и Ли обернулся к предмету своего обожания. Затем он дал отмашку своим верным слугам и, зажав рот левой рукой, воздел правую к небу. Идиоты, что стояли сзади, среагировали первыми и тут же зажали рты. Потом трое глухонемых принялись хлопать в ладоши, и, наконец, передний ряд начал скандировать:
— Линь Хун! Линь Хун! Линь Хун!
Сбежавшиеся зеваки тоже присоединились к крикам:
— Линь Хун! Линь Хун! Линь Хун!
— Становись первой леди инвалидной артели! Становись первой леди инвалидной артели! — вопили передние ряды.
Народ шумел так, что только на четвертый раз сумел расслышать, что горланили инвалиды. Тут зеваки отбросили все лишнее и стали вторить отряду Бритого Ли:
— Первая леди! Первая леди! Первая леди!
Бритый Ли сверкал глазами и растроганно шептал:
— Как здорово народ кричит, как здорово…
Линь Хун подняла голову и испуганно остановилась. Поглядев на толпу зевак, она развернулась и пошла обратно. Но тут вдруг случилось неожиданное: один из слабоумных, так славно зажимавший себе рот, внезапно увидел красоту вскинувшей голову Линь Хун. Потеряв всякий контроль над собой и распихивая стоящих впереди слепцов, он бросился за ней с вытянутыми вперед руками. Изо рта у него бежали слюни.
— Хорошая, обними, хорошая, обними… — вопил идиот.
В толпе сперва опешили и стали перешептываться на разные лады, а потом толпа взорвалась оглушительным, как гул падающей ракеты, смехом.
Бритый Ли и подумать не мог, что все испоганит какой-то озабоченный придурок. Вопя «мать твою!», он бросился вперед оттаскивать идиота.
— Мать твою, а ну быстро ко мне! Козел озабоченный! — ревел он.
Идиот изо всех сил старался вырваться, гнусавя свое:
— Хорошая, обними…
Ли опять кинулся к нему, обхватил умалишенного обеими руками и стал втолковывать:
— Не может она тебя обнять, она меня обнимать будет. Если со мной обнимется — будет первая на поселке, а с тобой обнимется — станет идиоткой…
Когда Ли скрутил придурка и тот не смог больше бежать за Линь Хун, он разозлился и вмазал Бритому Ли в левый глаз. Ли завопил и уцепился правой рукой идиоту за шиворот. Левой рукой он махал своим тринадцати верным слугам:
— Скорей, уберите его!
Умалишенный, не понимая, почему он не может бежать за Линь Хун, отчаянно махал руками, как утопающий. Вся бригада Бритого Ли в беспорядке кинулась к нему на помощь: первыми подбежали глухие, двое оставшихся дураков, озираясь по сторонам, неслись за ними следом, хромые зашаркали, кренясь каждый в свою сторону, и даже четверо слепцов, сообразив, в чем дело, неторопливо двигались в нужную сторону. Хромые и глухие припечатали озабоченного идиота к земле. Двое других дураков встали с боков и заржали в голос. Слепцы выстроились рядком, как патрульные, и мерно постукивали своими палками. Придавленный идиот голосил, как свинья на скотобойне: