— Твой парень — настоящий Чэнь Шимэй*.
Этот рисковый парень был не кто иной, как знаменитый Стихоплет Чжао. Он пребывал еще в счастливом неведении и вечером нарисовался в кинотеатре, сияя от радости. Рассказывали, что он даже насвистывал. Проторчав полчаса перед входом, Чжао, как воришка, скользнул в зал только после того, как кино началось. Очутившись в темноте, он на ощупь нашел свое место. Лица было не разглядеть, и Стихоплет пребывал в полной уверенности, что рядом с ним сидит именно Линь Хун. Он позвал ее несколько раз по имени и самодовольно подумал, что угадал: явилась как миленькая.
Потом Стихоплет принялся изливать на свою подружку чувства к Линь Хун. Он расписывал их самыми поэтичными словесами. Не успел Чжао закончить, как вдруг услышал вопль, громкий, как гудок паровоза, и на него посыпались одна за другой пощечины. Подвергшись неожиданной атаке, Стихоплет, не понимая, что происходит, даже забыл прикрываться. Он сидел, остолбенело вытянув шею и подставив свое незащищенное лицо ударам противника. У его девицы от гнева аж изменился голос, и Чжао был уверен, что лупцует его по лицу с воплями сама Линь Хун. Стихоплет страшно разозлился и подумал: где это видано, чтоб так уверяли в любви?
— Линь Хун, а, Линь Хун, что о нас подумают… — шептал он.
Тут подружка Стихоплета наконец выкрикнула что-то членораздельное:
— Забью тебя к чертям, Чэнь Шимэй проклятый.
Стихоплет наконец-то разглядел лицо женщины и испуганно обхватил голову, вверяя себя визжащей подружке, которая уже расколотила его в пух и прах. На экране как раз шел «Монастырь Шаолинь». Народ потом рассказывал, что сумел посмотреть за раз два фильма с мордобоем: один про Шаолинь, а другой про Стихоплета Чжао, причем второй был намного лучше. Говорили, что все киношные мастера боевых искусств и в подметки не годились подружке Стихоплета, молотившей его с такими воплями, что даже экранный Джет Ли* спасовал бы. С тех пор дурная слава о Чжао разошлась по всей Лючжэни и даже перекрыла гремевшее в свое время имя Бритого Ли. Разумеется, подружка тут же прогнала Стихоплета куда подальше, просваталась за другого и родила ему настоящего богатыря. Чжао убивался потом ужасно, да так и остался холостяком: ни подружки, ни жены. Вспоминая о пережитых страданиях, он жаловался Писаке Лю:
— Что такое пошли по шерсть, а вернулись стрижеными? Это как раз про меня.
Писака ржал до упаду, оттого что в пустых мечтах о Линь Хун сам чуть было не бросил свою нынешнюю жену и не уподобился Стихоплету. Хлопая Чжао по плечу, он, нахваливая себя и утешая Стихоплета, говорил:
— Главное — знать свое место.
А еще двое из девятнадцати размечтавшихся были настоящими холостяками. Эти счастливцы приударили за Линь Хун по полной. Один даже приносил родителям Линь Хун выписку из медицинской карточки — что он не псих и не хроник. Когда про это узнал второй претендент, он тут же радостно схватил истории болезни своих родителей и понесся с ними к Линь Хун. Разложив их на столе, как знаменитые свитки, он стал листать бумажки, призывая всех посмотреть, что его родители ничем таким тоже не болели. Насчет себя он бил кулаком в грудь и твердил, что у него и карточки-то нет. Еще он рассказывал, что с рождения не знает, что такое болезнь — даже насморка не было. В детстве, когда кто чихал, так он умирал от любопытства: думал, что это они через нос пукают. Едва он произнес это, как в носу у него зачесалось, а рот непроизвольно раскрылся. Когда он вот-вот должен был чихнуть, претендент сделал над собой нечеловеческое усилие и сдержал чих, словно проглотил горькую пилюлю. Сделав вид, что зевает, и быстро прикрыв рот рукой, он сказал с ложной скромностью:
— Сегодня чего-то не выспался.
Эти двое холостяков наведывались домой к Линь Хун и видели там ее равнодушную физиономию. Потом они принимались болтать с ее родителями, те вежливо смеялись, и претенденты, воспарив в облака и не помня себя от счастья, тут же начинали изображать из себя будущих родственников. Родителей Линь Хун они звали не иначе как «пап» и «мам», так что те тряслись от отвращения.
— Не надо нас так называть! — махали они руками.
Один зятек, почувствовав неладное, перешел на «дядюшку» и «тетушку». А другой, еще наглее, чем Бритый Ли, все продолжал гнуть свое: говорил, что рано или поздно все равно станет так называть, так уж лучше раньше, чем позже. Родители Линь Хун разозлились: