— Что у тебя с шеей? — спросила она.
Сун Ган начал долгий, сбивчивый и бессвязный рассказ про то, как Бритый Ли заставлял его сказать те самые слова, как он, сказав их, вернулся домой и стал вешаться, а тут как раз пришел Ли и спас его. Пока он рассказывал, Линь Хун плакала, не переставая. Закончив говорить, Сун Ган снова завел ту же пластинку, но Линь Хун прикрыла ему рот, чтоб он замолчал. Губы Сун Гана коснулись ее ладони, и он задрожал всем телом. Линь Хун отдернула руку, склонившись, вытерла слезы и, вскинув голову, скомандовала Сун Гану:
— Снимай очки!
Сун Ган тут же снял очки и стал стоять с ними в руках, не зная, что делать дальше. Линь Хун снова скомандовала:
— Положи в карман!
Он сунул очки в карман и снова замер в нерешительности. Линь Хун с любовью улыбнулась и бросилась вперед, обхватив Сун Гана за шею. Ее губы прижались к кровоподтеку.
— Я люблю тебя, Сун Ган, люблю тебя… — не помня себя, шептала она.
Сун Ган с трепетом обнял ее и растроганно заплакал. Он ревел так, что чуть не захлебнулся.
Глава 10
Вот и разъехались Бритый Ли с Сун Ганом. Сун Ган так боялся встречи с братом, что украдкой еще до вечера сбежал с работы. Там он запихнул всю одежду в старый вещмешок, разделил общие деньги надвое: одну половину взял себе, другую положил на стол, примешав к ней оставшуюся мелочь и водрузив сверху ключ от дома. Потом он закрыл дверь и с вещмешком в руках зашагал прочь от их родного угла по направлению к фабричному общежитию.
После месяца тайной любви Сун Ган и Линь Хун решили обнародовать свои отношения. Конечно, решила Линь Хун. Она выбрала для этого кинотеатр: в тот вечер все лючжэньцы с удивлением наблюдали, как парочка вошла в здание плечом к плечу. Линь Хун лузгала семечки, болтала и смеялась. Отыскав свои места, они уселись рядом, и она продолжила свой самозабвенный треп, словно рядом не было ни души. Сун Ган приветливо покивал по сторонам, и лючжэньских мужиков стали обуревать противоречивые чувства. Когда фильм начался, все женатые и холостые стали одним глазом смотреть на экран, а другим — на наших голубков. Те, кто сидел сбоку, свешивали головы набок, передние ряды оборачивались, а задние тянули что было сил шеи. После фильма незнамо сколько любвеобильных лючжэньцев вертелись в кроватях, потеряв сон. Сун Ган довел их до белого каления от зависти.
Потом уж Линь Хун часто появлялась на улице с Сун Ганом. Она стала от этого словно еще краше, и ее лицо всегда озарялось легкой улыбкой. Старики тыкали в нее пальцем и приговаривали, что девка, гляди ты, как сыр в масле катается. Сун Ган рядом с ней был сам не свой от счастья, через пару месяцев он так и не отошел от свалившейся на него удачи. Говорили, что он ни капельки не похож на влюбленного. Даже этот нервный Ли и то хоть вел себя как телохранитель, а Сун Гана с натяжкой можно было принять разве что за служку.
Помешавшийся от счастья Сун Ган купил себе блестящий велосипед марки «Вечность»*, спустив на это почти все свои сбережения. Да что такое был этот велосипед?.. Все равно что сейчас «мерс» или «бэха»! В год на весь уезд приходило по три таких велосипеда. Тут уж будь ты при деньгах — все равно не оторвать тебе так просто сверкающую «Вечность». А дело в том, что дядька Линь Хун был директор скобяной фабрики и лично отвечал за распределение велосипедов. Он был фигура видная, и всяк, завидев его издали, спешил скрючиться в поклоне. Ради того, чтоб Сун Ган оказался на голову выше всех прочих лючжэньцев, Линь Хун не отставала от дядьки ни на шаг, чуть ли не закатывала тому истерики, чтоб он раздобыл ее обожаемому Сун Гану велосипед. Отец Линь Хун тоже держал своего младшего братца мертвой хваткой, а мать честила его последними словами чуть не в лицо. В общем, дядьку Линь Хун взяли за горло, и он скрепя сердце отдал отложенный для начальника военной части велосипед обожаемому Сун Гану.
С тех пор Сун Ган стал еще радостней, чем прежде. Он вихрем проносился по лючжэньским улицам — появлялся, как дух, и исчезал, как демон. Его сверкающий велосипед слепил так, что у народа рябило в глазах. По временам он пускал в ход звонок, и его чистый звон заставлял всех судорожно сглатывать или распускать от зависти слюни. Соскочив с велосипеда, Сун Ган доставал из-под седла комочек ниток и тщательно стирал всю грязь, поэтому его «Вечность» всегда сверкала, как молния. Лил ли на улице дождь, дул ли ветер, сыпал ли снег — к велосипеду Сун Гана все равно не приставало и пылинки. Он был даже чище, чем сам владелец: тот ходил в баню четыре раза в месяц, а вот «Вечность» протирал каждый день.