Ли поднял голову и посмотрел на Стихоплета. На лице у него застыло ленивое выражение. Но Стихоплет решил, что Ли испугался, и снова пнул его.
— Разве ты не собирался отделать меня, чтоб все увидели мое настоящее лицо? Что ж ты ничего не делаешь?
Ли медленно поднялся, и Стихоплет, дойдя до ручки, толкнул его что было силы. Оглядев толпу, он с довольным видом произнес:
— Давай!
Когда голова Стихоплета повернулась обратно к Бритому Ли, ее встретила серия точных ударов. Опухшая левая рука Бритого Ли сгребла Стихоплета за рубаху, а опухшая правая принялась впечатывать один удар за другим. Стихоплет не успел даже понять, что к чему, как оказался с разбитой в кровь физиономией. Кровь из носа натекла ему в рот, а оттуда покатилась по шее. Чжао орал, как резаный. Только тогда он понял, что Ли ничуть не потерял своей воинственности. Стихоплет бухнулся на землю, но Ли и не думал отпускать его, а продолжал метелить.
— Они меня били, так я не отвечал, потому что я им должен. А тебе я, дрянь этакая, ничего не должен. Я тебя укокошу, щенок, — радостно орал Ли.
Стихоплету задали такую порку, что он чуть было не потерял сознание, но он все же расслышал слова Бритого Ли, сказанные громко и нараспев. Тут только Стихоплет понял, почему Ли никогда не давал сдачи. Понял он, что ему пришел конец. Чжао заохал и заойкал. Но Ли и не думал отступаться. Охая, Стихоплет кричал ему:
— Вышло! Вышло!
— Что вышло? — не сообразил Ли.
Заметив, что он остановился, Стихоплет снова немного поойкал. Потом он повис на сжимавшей его руке и проныл:
— Ты же слышал. Это я издаю не интеллигентские, а самые рабоче-крестьянские звуки. Все ты.
Тут Ли понял, в чем дело.
— Слышать-то я слышал. Маловато будет, — заржал он.
Сказав это, он снова замахнулся правой рукой, так что Стихоплет опять испуганно заблеял.
— Поздравляю, поздравляю, — проныл он.
— Поздравляешь? — переспросил Ли.
— Да, да, да, — закивал Стихоплет. — Поздравляю, что ты смог выбить из меня мое настоящее лицо.
Услышав это, Ли раздумал бить. Он опустил кулаки, бросил рубаху Стихоплета и, похлопывая того по плечу, прогоготал:
— Не стоит благодарности.
После трех месяцев избиений Ли снова показал себя на лючжэньских улицах во всей красе. Хохоча, народ наблюдал, как в панике покидает поле боя Стихоплет. Тут кто-то заметил в толпе Писаку. Зеваки растерялись, не зная, куда и глядеть: то ли на Писаку, то ли на отдыхающего от трудов праведных Ли. Все тут же вспомнили, как славно Ли когда-то отделал этого Лю. Народ ностальгически ожидал, когда Ли вскочит с земли и выбьет и из Писаки его настоящее лицо. Все уставились на Писаку и принялись обсуждать Бритого Ли. Говорили, что он сильно похудел без еды, да еще пятеро кредиторов изукрасили его мама не горюй — кто ж знал, что целый здоровый Чжао будет биться у него в руках, как цыпленок. Поглядев на Писаку, кто-то заключил:
— Вот уж точно: худой верблюд и то больше мерина.
Писака Лю прекрасно понимал, к чему народ клонит. Все вокруг только спали и видели, чтоб он последовал по стопам Стихоплета. От мыслей Лю аж раскраснелся, уши у него горели. Сперва он собирался просто уйти, но так он превратился бы в очередную послеобеденную шутку всякого лючжэньца. Ему оставалось только упрямо стоять на месте. Народ начал задирать Бритого Ли, пока тот сидел на земле под платаном. Живот у него бурчал от голода. Он глотал слюни и плевать хотел на любые провокации. Тогда приставать стали к Писаке: говорили, что вся писательская братия гроша ломаного не стоит и что Стихоплет со своей раболепной предательской рожей только что опозорил не только себя, но даже своих родителей.
— Да что там родителей, — вставил кто-то, — и Писаку Лю тоже опозорил дальше некуда.
Народ усердно поддакивал.
Писака весь пошел пятнами от злости и подумал, что это мудачье непременно хочет стравить их друг с другом — но он ни в коем случае не должен поддаваться, ни в коем случае не должен сам лезть на рожон. Все так пялились на него, что в конце концов Писака не выдержал. Примеряясь к обстоятельствам, он выступил вперед и стал громко соглашаться:
— Да, Стихоплет опозорил всю писательскую братию в мире.
Не зря Писаку Лю звали в Лючжэни корифеем от литературы. Он сумел одним предложением поставить себе на защиту всех писателей и поэтов: древних и современных, китайских и заграничных. Лю обвел взглядом замершую толпу и, увидев, что сумел развернуть ситуацию в свою пользу, обрадовался так, что не смог остановиться: