— Верно говоришь, — кивнул Ли. — Как есть госпредприятие, совсем не постоялый двор. Это ж моя родная семья, вот я и вернулся!
— Нет уж, — отрезал Тао Цин. — Да тебе плевать на организацию, плевать на начальство…
Не успел он закончить, как какой-то слепой с улыбкой перебил его:
— Товарищ Ли, конечно, самовольно оставив пост, проявил неуважение к начальству. А вот товарищ Тао, не желая слушать наши требования, проявляет неуважение к массам.
Услышав это, Ли заржал в голос. Тут Тао Цин позеленел от злости, и Ли перестал смеяться. Тао Цин чуть не разразился матом, но потом, смерив взглядом убогих, сдержал себя. Он решил попросить хромых увести народ — те попрятались где-то в задних рядах, и ему ничего не оставалось, кроме как обратиться к Бритому Ли:
— Уведи их.
Ли тут же махнул инвалидам:
— Пошли!
Выведя толпу из дворика управы, он сказал, что еще не закончился рабочий день, и велел своим четырнадцати верным слугам отправляться в артель. Глядя, как потерянно разбредаются они в разные стороны, Ли ощутил внезапную тяжесть.
— Как я, Ли, сказал, так и будет, я слов на ветер не бросаю. Будьте спокойны, я все равно вернусь к вам директором! — орал он вслед инвалидам, желая их успокоить.
Слепые, постукивая палками по мостовой, услышали его крик и, зажав палки между ног, принялись аплодировать. Хромые, дураки и глухие тоже остановились и стали хлопать в ладоши. Ли заметил, что они развернулись, словно собирались идти обратно, и подумал, что инвалиды еще хуже Сун Гана. Он быстро замахал им руками, а сам затопал прочь, не оборачиваясь.
На протяжении нескольких дней Бритый Ли обивал пороги уездного партсекретаря, главы уезда, начальника уездного орготдела — пятнадцати чиновников всех мастей, с невиданным пафосом расписывая им свое желание вернуться в инвалидную артель. Высокое начальство, не дожидаясь, пока он раскроет рот, тут же звало кого-нибудь вытолкать посетителя взашей. На мелких сошках он сменил тактику и стал, цедя слова, напускать на себя жалостный вид. Выслушав излияния Бритого Ли, чинуши как один выливали на него ушат холодной воды и говорили решительное «нет». Государство, вишь ли, — система, кто из нее вышел, того поминай как звали. Ли думал про себя, что такое, мать ее, за система: не хотят мудаки из уездной администрации по-хорошему, будет по-плохому. Взбесившись, он решил показать им кузькину мать и устроить сидячую забастовку. Каждое утро он приходил к воротам уездной администрации, садился строго посередине и сидел там до самого вечера. Только когда сотрудники администрации начинали расходиться по домам, Бритый Ли покидал свой пост.
Поджав под себя ноги, он восседал у входа. На лице у него отчетливо читалось выражение: «Они не пройдут». Сперва наши лючжэньские не понимали, что это Ли такое творит, и он по собственной инициативе втолковывал всем и каждому:
— Это у меня сидячая забастовка.
Народ ржал, как полоумный. Все говорили, что с такой мордой он совсем непохож на мирно бастующего, больше смахивает на гневного мстителя из какого-нибудь фильма про боевые искусства. Кто-то посоветовал ему напустить на себя жалкий вид. Совсем классно было бы, конечно, сломать руку или ногу — так можно было б рассчитывать на сочувствие народа и партии и быстренько вернуться в инвалидную артель. Выслушав совет, Ли покачал головой:
— Нет нужды.
Обернувшись, он бросил взгляд на здание администрации и сказал, что уже ходил туда с жалким видом к пятнадцати разным мудакам (всего-то на одного больше, чем инвалидов в артели), ползал там перед ними на коленях, твердил про свое желание, и что в итоге? Хрена лысого и того не получил. Он решительно объявил народу, что ему не оставили другого выбора, кроме сидячей забастовки, и теперь он намерен бастовать до победного, пока не высохнут моря, не раскрошатся камни и не погибнет планета. Услышав это замечательное бахвальство, все одобрительно заойкали. Потом у Бритого Ли спросили, какие же есть такие способы, чтоб он прекратил свою забастовку.
— Во-первых, разрешить мне вернуться в артель. Во-вторых, торчать мне здесь, пока не окочурюсь, — ответил Ли, вытянув вперед два пальца.
Изрядно пообтрепавшийся Ли сидел целыми днями без еды и питья. По дороге к уездной администрации он подбирал всякий хлам, навроде пивных банок, пластиковых бутылок, газет и коробок, которые кучами копились перед входом. Все работники знали, что Ли принялся собирать мусор, и приносили ему всю домашнюю макулатуру. Площадка перед входом превратилась в настоящий пункт приема вторсырья. Заметив кого-нибудь с газетой в руках, Ли кричал ему, прочел ли он газету. Дочитанные газеты он немедленно требовал себе. Если кто-нибудь пил прохладительные напитки, то Ли останавливал несчастного, ждал, пока тот допьет, и забирал себе его бутылку или банку. Иногда, увидев кого-нибудь в изношенной одежде, он говорил: