— Тебе, тебе! Я ведь тебе должен.
Ван подошел, не веря своему счастью, нырнул в халупу вместе с ее владельцем и сел посреди кучи тряпья. Ли развернул свой блокнотик и стал рассчитывать капитал и проценты. Мороженщик с интересом оглядывал лачугу: внутри было все необходимое, даже электрический вентилятор.
— Даже вентилятор у тебя есть, — с завистью процедил Ван.
Ли сказал «угу», нажал кнопку, и вентилятор стал крутиться, разворачиваясь из стороны в сторону.
— Чудо как прохладно… — постанывал Мороженщик.
Высчитав наконец, сколько причитается Мороженщику, Ли поднял голову от блокнотика и смущенно сказал:
— У меня сейчас денег немного. Могу вернуть только в рассрочку. Каждый месяц понемножку — за год рассчитаюсь.
Потом он раскрыл свое портмоне, вытащил деньги, отсчитал нужную сумму и большую ее часть спрятал обратно, а меньшую сунул в руку Мороженщику. Когда Ван брал деньги, руки у него затряслись и губы тоже. Он все повторял: кто бы мог подумать, что Ли запишет все в блокнот — он и сам-то давно забыл. От этих слов у Вана даже глаза покраснели и наполнились слезами: ему и во сне привидеться не могло, что потерянные пятьсот юаней когда-нибудь вернутся. Тыча пальцем в свои проценты, он добавил:
— Да еще и с приплодом.
Мороженщик осторожно засунул деньги в карман, наклонился и достал из ларя эскимо. Он сказал, что ему нечем отблагодарить Бритого Ли, только мороженым. Ли отрицательно покачал головой:
— Я, Ли, ни гроша с народа не беру.
Но Мороженщик возразил, что это не народный грош, а его личный — от всей души. Тогда Ли сказал, что он тем более не может съесть мороженое и велел Вану спрятать его обратно.
— Лучше сослужи мне службу: пойди извести Кузнеца, Портного, Точильщика и Зубодера, что Ли начал отдавать долги.
К ночи Кузнец, Портной, Точильщик, Зубодер и Мороженщик все пришли к Ли в его хибару. Они встали перед входом и принялись звать его самыми теплыми голосами:
— Товарищ директор, товарищ директор!
Ли вышел к ним опять голый по пояс и, замахав руками, поправил:
— Я не товарищ директор, я мусорный Ли.
Все засмеялись. Кузнец Тун посмотрел на своих товарищей, а те поглядели на него. Тут он понял, что пора действовать, и с улыбкой спросил:
— Говорят, ты деньги раздаешь?
— Не деньги, а долги, — поправил Ли.
— Да все одно, — кивнул Кузнец. — Говорят, и проценты набежали?
— Конечно, набежали — ответил Ли. — Я как Народный банк*. А вы — вкладчики.
Все поспешили согласиться, а Ли обернулся и посмотрел на свою хибару. Потом он заметил, что там слишком тесно — вшестером не впихнуться, лучше вести расчет на улице. Сказав это, Ли шлепнулся наземь, выволок блокнотик и стал, пришептывая, считать. Трусы на нем были грязнее половой тряпки, потому он и сел не раздумывая. А вот кредиторы застыли в нерешительности: не стоит ли им тоже усесться на землю? Все специально нацепили самое чистое, чтобы красиво прийти одной большой компанией. Портной, Точильщик, Зубодер и Мороженщик посмотрели на Кузнеца, и тот подумал про себя, что за бабки не то что на землю плюхнешься, а в дерьмо ляжешь как миленький, и решительно опустился в грязь. Вслед за ним в кружок сели и остальные четверо. Ли разбирался с каждым по отдельности и выдавал причитающееся. Когда кредиторы получили на руки свои кровные, Кузнец произнес речь от лица всей честной компании: он торжественно извинился перед Ли за все кулаки и пинки, за то, что они выколачивали деньги, пока у того не распух нос и не отекла физиономия. Внимательно выслушав Кузнеца, Ли педантично уточнил:
— Отделывали меня так, что распух нос и отекла физиономия.
Кредиторы неловко засмеялись, и Кузнец опять выступил от всех:
— С сегодняшнего дня, как захочешь кого из нас отделать, — милости просим. Мы не будем давать сдачи. Целый год.
Четверо остальных согласно выдохнули:
— Целый год.
Услышав это, Ли расстроился:
— Эх вы! По себе-то мерить не надо.
Слухи о том, что Ли начал раздавать долги, быстро облетели весь поселок. Народ глубоко вздыхал и говорил, что Бритый Ли — удивительная личность. Поговаривали, что он даже на мусоре сумел сделаться толстосумом, а будь то золото — был бы уже первый богач на всю страну. Когда эти пересуды дошли до самого Ли, он скромно сказал:
— Народ слишком много про меня думает. Я ведь кручусь тут по маленькой, так — на еду хватило бы, и ладно.
Но скромность скромностью, а вспомнить, как все закрутилось, было занятно. Расправив крылья да погорев на открытии швейной фабрики, Ли вновь обратился к своей инвалидной артели, а когда и туда вернуться не вышло, взялся за забастовку. Потом он стал подбирать всякий хлам, лишь бы немного подзаработать, и подумать было невозможно, что из этого выльется целый бизнес. Обобщая свой жизненный опыт, Ли наставлял лючжэньских зевак: