Писака Лю и Стихоплет Чжао тогда все еще грезили литературой. Узнав, что Ли притащил из Японии секонд-хенд костюмы, они мигом кинулись на склад и забурились в груду тряпья. Часа через три Писака Лю нашел себе «Мисиму»*, но Стихоплет не желал ему ни в чем уступать и выудил через каких-то четыре часа «Кавабату»*. Тут наши лючжэньские талантища исполнились неслыханной гордости. Завидев знакомого, они тут же отворачивали полу пиджака и демонстрировали свои фамилии, объясняя лючжэньским простецам, что это не простые фамилии, что самые великие японские писатели зовутся Мисима и Кавабата. Когда они говорили это, лица у них покрывались довольным румянцем, будто сами они превращались в Мисиму и Кавабату. Сталкиваясь на улицах Лючжэни, два литературных дарования сперва раскланивались друг с другом, а потом стали обмениваться протокольными репликами. Писака кивал и с улыбкой спрашивал Стихоплета:
— Ну, как дела?
Стихоплет тоже кивал и отвечал с улыбкой:
— Да так, ничего.
— Как там со стихами? — спрашивал Писака.
— Я в последнее время не пишу стихи, — отвечал Стихоплет. — Я в последнее время размышляю над эссеистикой. Название уже придумал — «Красотой Лючжэни рожденный».
— Отличное название, — нахваливал его Писака. — Только одним словом отличается от «Красотой Японии рожденный» Кавабаты.
Стихоплет сдержанно кивнул и спросил Писаку:
— А ты чем из рассказов нас порадуешь?
— Я в последнее время рассказы не пишу, — ответил тот. — Я размышляю над романом, название уже придумал — «Храм небесного спокойствия».
— Прекрасно! — воскликнул Чжао. — Всего чуть-чуть отличается от «Золотого храма» Мисимы.
Тут наши люжэньские таланты вновь обменивались поклонами. На том обычно и расходились. Народ, заливаясь хохотом, пялился на них и говорил, что эти два полудурка за час до того стояли и трепались вовсю — как этот жалкий час сумел превратиться в «последнее время»? Еще все спрашивали, какого хера они вечно кланяются друг другу. Наши старики, кто видел в детстве японцев, выскакивали вперед и объясняли, что это япошки так делают. На это некоторые зеваки, тыча пальцем в удаляющиеся фигуры, замечали:
— Эти двое — наше, лючжэньское, мудачье, ежу ясно. Какие из них япошки?
А Зубодер с Мороженщиком вдохновенно разгуливали по улицам поселка. Когда Ли еще больше разбогател на своем японском тряпье, они, как корабль, поднявшийся с наступлением воды, тоже обзавелись деньжатами. Зубодер Юй забросил к чертям свою толстенную «Анатомию», прибрал экипировку и объявил, что оставляет дело — все, кончился добрый зубодер; теперь, ежели у кого зубы и заломит, то ему будет на это наплевать. Тогда Мороженщик Ван последовал по его стопам — выбросил свой ларь и сказал, что уже со следующего лета нельзя будет увидеть в поселке старого Вана с его эскимо. Теперь, хоть сдохни ты от жажды, а ему будет все по барабану.
Зубодер в костюме «Мацусита»* и Мороженщик в костюме «Санъё»* знай себе били баклуши. Столкнувшись на улице, они принимались ржать, как заведенные, хуже лиса в курятнике. Отсмеявшись, Зубодер шлепал себя по карману и спрашивал:
— Денежки-то появились?
Мороженщик тоже хлопал по карманам и отвечал:
— А то.
Тогда Зубодер с удовольствием отмечал:
— Вот что называется одним скачком на небо запрыгнуть.
Потом он принимался с любопытством выспрашивать, что за фамилия красуется на костюме Мороженщика. Тот с гонором распахивал пиджак и демонстрировал вышитые на ярлычке иероглифы «Санъё».
— Ух ты! Да ты король электроники! — кричал Зубодер.
Мороженщик улыбался во все щеки, а Зубодер, не желая ни в чем уступать, распахивал свой пиджак. Там красовались иероглифы «Мацусита», и старый Ван тоже принимался вопить:
— Да ты тоже король электроники!
— Мы с тобой коллеги, — говорил Зубодер и добавлял: — Хоть и коллеги, а все ж конкуренты.
— Да уж, да уж, — кивал Мороженщик.
Тут к ним подошел в таком же костюме Сун Ган. Когда все лючжэньские мужики нацепили секонд-хенд, Линь Хун тоже бросилась на склад и через два часа раскопок отыскала там обновку на мужа. Статный Сун Ган в черном костюме по фигуре был красой всего поселка. Все, завидев его, вздыхали и говорили, что в таком виде он куда молодцеватей Сун Юя* и куда краше Пань Юэ*. Потом добавляли, что ему на роду было написано ходить в костюме. Слыша это, Зубодер с Мороженщиком согласно кивали, но в душе никак не могли согласиться.
Зубодер помахал Сун Гану, чтоб тот подошел.
— А у тебя чей? — спросил он, когда тот оказался рядом.