— Ну, это уж через край хватили, через край.
Писака Лю и представить не мог, что его творение опубликуют несколько сот изданий — их число почти сравнялось с числом обкрученных Ли женщин. Так он наконец-то прославился. Так наконец-то разогнал он мучившую его много лет тоску. С широченной улыбкой разгуливал он теперь по улицам Лючжэни, размахивая бланками денежных переводов, и всем встречным и поперечным говорил:
— Каждый день переводят, каждый день на почту мотаюсь. — Потом он громко вздыхал и добавлял: — Тяжело быть звездой.
Когда Писака прославился, Стихоплет не находил себе места от отчаяния. Он жалел, что не пошел в суд на заседание и первым не написал о Бритом Ли. Тыча пальцем в пассаж про историю с подглядыванием, он с горечью говорил толпе:
— Это моя история! Все Писака подтырил…
Наконец заклятые враги встретились на церемонии открытия Кузнецом супермаркета. К тому моменту он уже обзавелся тремя магазинами и, глядя на то, как по стране один за другим, словно грибы после дождя, появляются новые торговые площадки, решил последовать моде. Так в Лючжэни появился супермаркет в три тыщи квадратных метров. Церемония была устроена на высшем уровне: Тао Цина пригласить не удалось, зато пришел партсекретарь уезда, и хоть обошлось без глав уездных управлений, но притащились главы отделений. Бритый Ли, занятый интервью и переговорами, тоже не смог присутствовать. Он прислал вместо себя самый большой венок. Зубодер Юй как раз пересекал Европу на поезде из Милана в Париж и прислал поздравительную телеграмму со швейцарской границы. Зачитать ее было поручено Мороженщику. Тот, схватив телеграмму, никак не мог выговорить, что написано: вверху красовались две строчки иностранных слов, то ли итальянских, то ли французских. Кузнец бодро вырвал ее у Мороженщика и, замахав народу, прогремел:
— Даже иностранные товарищи поздравляют!
Кузнец пригласил и наших местных знаменитостей: Писаку Лю и Стихоплета Чжао. Заметив Писаку, Чжао стал мрачнее тучи, а тот, наоборот, весь расцвел. Оба в молчании пялились друг на друга. Вообще-то все шло хорошо, пока Кузнец, представляя гостей, не нарвался на мину. Указывая на Лю, он произнес:
— А это знаменитый автор очерка «Миллиардер в поисках любви».
Народ шумно зааплодировал, и Писака раскраснелся от счастья. Потом Кузнец перешел к Стихоплету и сказал:
— А это один из главных персонажей очерка — некий Чжао.
Тут никто не хлопал, но по залу поползли смешки. Чжао был уже зол оттого, что Писака назвал его в очерке «неким Чжао». Услышав это снова, он взбеленился и, тыча Лю пальцем прямо в нос, заорал:
— Были бы силенки, написал бы «Стихоплет Чжао». А нет, вот и придумал какие-то недомолвки.
Со сладкой улыбкой Писака попросил коллегу не злиться и добавил:
— В таком возрасте это опасно. И до удара недалеко.
После этого укола мрачная физиономия Стихоплета стала красней помидора.
— Ведь ежу ясно, что это моя история. Какого черта ты взялся ее писать? — кинулся он на Лю с обвинениями.
— Что еще за твоя история? — изобразил дурачка Писака.
— Как Бритый Ли подсматривал за бабами в нужнике, — обратился Стихоплет к толпе. — Все, кто постарше, в Лючжэни помнят, что это я схватил его на месте преступления, это я потащил его на улицу…
— Это верно, — кивнул Писака, — это и правда твоя история. Так ведь я про это и не писал. Я написал, как он уронил ключ. Вот моя история.
Народ зашелся оглушительным хохотом, нахваливая изобретательность Писаки. Стихоплету нечего было на это возразить, и он из красного сделался опять мрачным. Кузнец, заметив, что эти двое вот-вот сцепятся, решил, что не стоит из-за такого расстраивать церемонию. Он махнул рукой и проорал, чтоб пускали хлопушки. Загремели шутихи, и народ утратил интерес к словесности, занявшись фейерверком.
Благодаря очерку Писаки Лю Бритый Ли стал известен на весь Китай. Журналисты из газет, с радио и с телевидения толпами приезжали в Лючжэнь и брали у него бессчетные интервью. Утром, едва разлепив глаза, он уже давал интервью, а вечером, закрыв глаза и наконец готовясь отойти ко сну, просыпался от звона мобильника, по которому очередной журналюга пытался его проинтервьюировать. Случилось, что на него были наставлены объективы четырех камер, слепили вспышки двадцати трех фотоаппаратов и тридцать четыре человека забрасывали одновременно вопросами.
Ли наслаждался этим, как собачонка костью. Он понял, что ему выпал шанс, какой бывает раз в сто лет. Отвечая на вопросы о любви, Ли всегда искусно переводил разговор на свой бизнес. Потрепавшись немного о возвышенных материях, перескакивал на свое убогое детство и рассказывал, почему его зовут Бритым Ли: семья была не из богатых, денег на стрижку не хватало, и мать всякий раз просила парикмахера брить наголо из экономии. На этом месте он всегда пускал слезу и, промокая глаза, громогласно благодарил реформы, партию, правительство и всех жителей уезда. Покончив с благодарностями, Бритый Ли принимался рассказывать, как начал дело и как добился успехов. При этом он всякий раз махал руками и скромно объяснял, что вовсе не считает свое дело большим — это в газетах говорят, что большое, вот он и заразился.