Еще до захода солнца Лючжэнь опустела. Все магазины закрылись, предприятия прекратили работу, а учреждения отправили сотрудников по домам. Народ сбился в кучу по обе стороны самой длинной улицы. Зеваки, совсем как мартышки, облепили платаны. Мужики устроили настоящие танцы с шестом вокруг телеграфных столбов: то и дело кто-нибудь забирался на столб и соскальзывал с него вниз. В домах распахнулись забитые головами окна. Все крыши были усеяны наблюдателями. Даже врачи и медсестры из больницы пришли посмотреть на это безобразие. Они твердили, что если сейчас не увидят, что происходит, то следующего случая нужно ждать тыщу лет. Больные тоже выползли на свет: кто ковылял на костылях, кто тащил сломаную руку, кто тянул за собой капельницу, а кого и вовсе несли на носилках после операции сердобольные родственники. Одни лежали в тачке, другие восседали на заднем сиденье велосипеда.
Народ из соседних уездов тоже прикатил на великах полюбоваться на заезжих красавиц. Времени на дорогу туда-обратно ушло, наверно, часов десять — двенадцать. В нашей Лючжэни жило-то всего тридцать тыщ человек, но в тот день набралась бы вся сотня. Конкурсную улицу перекрыли, и девушки выстроились в ряд на одной стороне, а другую сторону расчистили от народа милиция и автоинспекция. Милиционерам в тот день повезло больше всего — им было видно лучше всех прочих, но самыми счастливыми оказались журналисты — только им было разрешено перемещаться по перегороженной улице. Завидев симпатичную физиономию, они тут же подскакивали с микрофонами, не в силах оторвать глаз от высокой девичьей груди. Потом их взгляд соскальзывал куда-то в район пупка, словно они хотели просверлить девушку насквозь.
За спинами у конкурсанток столпилась целая уйма мужиков. Все их задницы были под шумок облапаны, ни одна не осталась без внимания. Кое-кто в толпе пришел поглазеть на девушек в одних шортах. Эти зеваки шумели и кричали, чтоб сзади их перестали теснить, а сами прикладывались голым торсом к пышным формам в бикини. Некоторые девицы принимались плакать, другие — ругаться, а третьи — вопить. Но мужики тут же напускали на себя невинный вид, оборачивались и орали в задние ряды, чтоб там перестали толкаться и пинаться.
Бритый Ли неизменно твердил, что конкурс решили провести на улице, чтобы народ смог бесплатно понаблюдать за всем этим делом. Однако отправившись в уборную, он вышел оттуда с новой бизнес-идеей и велел Пиарщику Лю отрядить людей для продажи входных билетов. Лю принялся сбывать билеты, как заводной, и одним махом продал больше пяти тысяч штук. Он арендовал все грузовики, какие сумел найти в нашем уезде и в соседнем, но пять тысяч счастливцев с билетами никак в них не влезали. В итоге пришлось взять в аренду у крестьян в округе и все тракторы. Люди с билетами наблюдали за конкурсантками из грузовиков и с тракторов, словно парад принимали, и если девушки растянулись на два километра, то они — на целых четыре.
Впереди катились двадцать кабриолетов, в которых восседали Бритый Ли, Тао Цин, товарищи руководители и товарищи судьи из оргкомитета, а также товарищи гости, выложившие на конкурс свои денежки. В последней машине ехали Мороженщик Ван и Зубодер Юй. Зубодер вообще-то собирался как раз переместиться из Европы в Африку, но, когда старик Ван рассказал ему по телефону про конкурс, он тут же изменил планы и вернулся, решив, что в такой ответственный момент непременно стоит показаться на людях. Он стоял в кабриолете в идеально скроенном костюме и ботинках. Рубашка с галстуком были подобраны в тон костюма. Зубодер смотрелся до крайности импозантно, словно бы и не носил никогда другой одежды, а уже в колыбели лежал в таком виде. Мороженщик, возвышавшийся рядом, тоже напялил костюм, но рукава были ему длинны, так что даже ногтей не видно, а ворот рубашки широк — все ключицы наружу. Поверх рубашки алел дешевенький галстук, как у охранника. Увидев, как нарядился его товарищ, Зубодер ужасно огорчился и сказал:
— Ты в шмотках ничего не смыслишь.
За двадцатью кабриолетами потянулись бесконечные грузовики. Сперва шли машины с местами высшей категории. В их кузовах торчали сиденья и столы с напитками и фруктами. За ними ехали грузовики первого класса — там были только стулья, а столов уже не было. В машинах второго класса люди просто стояли в два ряда, а в третьем классе — в четыре. Классом ниже народ вообще чуть не сидел друг у друга на головах. За грузовиками выступали бессчетные тракторы, докуда хватало глаз. Билеты на них были самыми дешевыми, и народ свисал с них гроздьями, как летучие мыши.