Ли уже проехал мимо, но, заметив, что Линь Хун заплакала, велел водителю притормозить. Он выскочил из машины и закричал:
— С Сун Ганом стряслось что, а?
Линь Хун замотала головой и, растирая слезы, впервые отважилась сказать:
— Не мог бы ты поговорить с директором фабрики…
Ли с сомнением посмотрел на убивающуюся женщину.
— С Курякой Лю, что ли? — спросил он.
Линь Хун кивнула и, поколебавшись секунду, обиженным голосом добавила:
— Не мог бы ты сказать ему, чтоб он оставил меня в покое…
— Вот мудила! — проревел, скрежеща зубами, Ли. — Дай мне три дня, через три дня ты можешь быть спокойна.
Через три дня из уездной администрации прислали человека объявить, что Куряку Лю снимают с поста директора под тем предлогом, что уже три года доходы фабрики неуклонно снижаются. Куряка с каменным лицом собрал в кабинете свои вещи и обескураженно покинул фабрику. Не успел он обнародовать список сокращенных, как сам оказался на улице. Целых два часа во рту у него не дымилась сигарета и, покидая фабрику, он даже не закурил. Старик на проходной, проработавший с ним бок о бок тридцать лет, впервые видел, чтоб у начальника между пальцев не была б зажата цигарка. Работники фабрики ржали, как сумасшедшие, и все твердили, что раз он даже позабыл про курево, то точно душа ушла в пятки.
Новый директор первым делом перевел Линь Хун работать из цеха в кабинет. Встретив ее, он расплылся в улыбке и шепотом сказал, что если ей не нравится нынешняя работа, то можно ее сменять на что угодно — она вольна выбирать любую должность на фабрике.
Линь Хун и подумать не могла, что результат превзойдет все ожидания. Она вздыхала от того, что в руках Бритого Ли все ее сложности стали проще некуда. Так в ее душе мало-помалу начала зарождаться симпатия к Бритому Ли. Ей стало казаться, что прежнее отвращение было совершенно беспочвенным. С тех пор, стоя у входа, она уже не могла разобраться, ждет ли она звонка от Сун Гана или того, что мимо проедет Бритый Ли.
Когда русский живописец уехал, лючжэньцы сообразили, что гигантский портрет Бритого Ли закончен. Рассказывали, что картину повесили в его стометровом кабинете и покрыли сверху красным бархатом. Поговаривали, что никто, кроме самого Ли, не видел ее своими глазами. Работники его фирмы растрепали всем лючжэньцам, что начальник собирается пригласить на церемонию открытия портрета какую-то жутко важную персону. Народ принялся гадать, кто же это будет. Сперва думали, что позовут начальника уездной администрации Тао Цина, но прошло больше месяца, а Ли и не думал готовиться к церемонии. Весь этот месяц Тао Цин никуда не ездил, а все сидел в кабинете и ждал звонка с приглашением. Потом сотрудники Бритого Ли снова пустили слух, что церемония отложилась, потому что еще не успели доставить его новое авто и что Ли собирается лично отправиться за важной персоной на своей машине. Тогда народ решил, что эта персона сто процентов поважнее начальника уездной администрации будет, а иначе какого черта Ли отправился бы за ней на автомобиле? Тут слухи стали распространятся со страшной силой: то говорили, что приедет мэр города, то обещали губернатора провинции, потом кто-то вообще сказал, что высокий гость прибудет из Пекина — мол, пригласят партийное и государственное начальство. В конце концов решительно объявили, что Ли позвал на церемонию генерального секретаря ООН. Лючжэньцы бросились читать газеты, смотреть телик и слушать радио, но через несколько дней полного отсутствия новостей стали интересоваться:
— А что, не слышно, что генсек ООН собирается в Китай с визитом?
— Так вот наш Бритый Ли и ждет-то! — отвечали им другие.
Некоторые интересующиеся пытались вызнать все у Пиарщика Лю, который к тому моменту превратился в заместителя Бритого Ли. Народ стал звать его господином директором, но Лю объявил, что это как-то уравнивает его с самим Ли, и умолял называть себя «господином заместителем директора», однако ж лючжэньцы решили, что это больно длинно, и окрестили бывшего Писаку «зам Лю». Во рту у новоявленного зама словно бы выросла настоящая целка — Писака хранил молчание, сурово отвечая всем, и друзьям, и родственникам:
— Без комментариев.
Прошло еще два месяца, и в Лючжэнь прибыли заказанные Бритым Ли машины. Одна оказалась черным «мерсом», а другая — белой «бэхой». Отчего это он вздумал купить целых две тачки? Ли объявил, что хочет быть ближе к природе: днем он будет ездить на белой «бэхе», а ночью — на черном «мерине». То были первые машины экстра-класса в нашем поселке. Когда они остановились перед офисом Бритого Ли, толпа окружила их и зацокала языками. Зеваки тут же заключили, что новые машины Ли настоящие чемпионы по цвету: «мерс» черней любого африканца, а «бэха» — белей любого европейца; «мерс» черней угольной пыли, а «бэха» — белее снега; «мерс» черней черной туши, какой все писали в школе, а «бэха» — белей бумаги. В конце концов кто-то подвел итог и сказал, что «бэха» белей, чем белый день, а «мерс» — черней, чем черная ночь. Потом белая «бэха» днем сделала два кружочка по лючжэньским улицам, а черный «мерин» повторил ее маршрут ночью. Оба раза внутри сидел только водила Бритого Ли. Превратившись из водителя «фольксвагена» в шофера таких роскошных авто, он аж губу выпячивал от гордости. Наш народ даже решил, что у него что-то не то с губами.