Тем временем Ли закончил звонить и, толкнув дверь туалета, громко объявил, что проголодался. Ухватив Линь Хун за руку, он выкатился из кабинета, совершенно позабыв о злополучной церемонии. Линь Хун тоже забыла про портрет и растерянно последовала за Ли в машину. Они поехали в принадлежавший Ли ресторан и устроились там в отдельном кабинете. В этой комнате Линь Хун впервые отведала акульих плавников и абалоней*, про которые только слышала. Она знала, что всей ее годовой фабричной зарплаты хватит разве что на пару таких деликатесов, но ей не удалось почувствовать никакого особенного вкуса.
Линь Хун думала, что после ужина сможет вернуться домой. Она и представить не могла, что это только начало. После еды Ли был по-прежнему исполнен сил и потащил ее в принадлежащий ему ночной клуб. Там она обнаружила себя в комнате для караоке, где Ли на одном дыхании исполнил три песни про любовь и стал заставлять ее тоже пропеть три штуки. Линь Хун сказала, что не умеет петь, и тогда Ли припечатал ее к дивану, снова уцепившись за ее брюки. Линь Хун опять начала хватать его за руки, умоляя:
— Не надо, не надо так…
Ли, кивая головой, твердил:
— Ну, только одну штанину…
В итоге он спустил-таки штанину. Но на сей раз Линь Хун больше не взывала к Сун Гану. Она повернулась на бок и обняла Бритого Ли, а тот, как заводной, принялся за свое дело. Все опять продлилось около часа. Линь Хун вновь ощутила теплую волну, правда, всего одну. Потом на ватных ногах она вышла вслед за Ли из клуба и в полубессознательном состоянии поехала к нему домой. Там, устроившись на кровати, они посмотрели вдвоем гонконгское кино. Было почти три часа утра. Линь Хун, привыкшая обычно засыпать рано, уже еле могла разлепить глаза, но Ли вновь, придавив ее к кровати, пустился во все тяжкие. Она уже больше не отстраняла его. Смирившись, Линь Хун не почувствовала больше горячей волны, ей было только немного приятно, зато потом внутри заболело. Через час Ли наконец-то отстал, и она провалилась в сон. Всего через два часа он растолкал ее, потому что вспомнил, что они так и не открыли портрет. Линь Хун сползла с кровати и неровной походкой последовала за Ли обратно в офис. Только там она, считай, проснулась. Тут она заметила, насколько роскошно обставлен его кабинет. Она подошла к гигантскому портрету и стянула с него красный бархат. Картина была размером с целую стену. Бритый Ли, затянутый в костюм, улыбался с холста, упираясь головой в потолок. Линь Хун поглядела на портрет, потом на самого Ли и сказала, что нарисовано очень похоже. Тут Ли снова уложил ее на расстеленный на полу красный бархат и занялся своим излюбленным делом. Это был уже четвертый раз за прошедшие десять часов. На этот раз она чувствовала только боль. Ей казалось, что Ли словно лупцует ее хлыстом, и внутри все горело, как обожженное. Линь Хун, стиснув зубы, терпела и ойкала, а Ли думал, что ойкает она от удовольствия. Он раздухорился так, что никак не мог закончить, а меж тем время уже перевалило за час, но Ли не обнаруживал никаких признаков усталости. Линь Хун не выдержала и шумно выдохнула воздух. Ли спросил ее, чего это она вздыхает, и тут только Линь Хун созналась, что уже на стенку готова лезть. Ли тут же остановился и, разведя ее ягодицы, заглянул между ними. Там все было красное и опухшее. Тут Ли набросился на нее: чего ж она раньше не сказала? Да если б он знал, что ей больно, то ни за что не стал бы продолжать, даже если б ему посулили запись в Книге рекордов Гиннесса. Потом он накрыл себя и Линь Хун красным бархатом, сказал, что потеха кончилась — пора спать, и отключился. Так они и проспали до обеда. Только когда бывший Писака забарабанил в дверь, они проснулись.
— Кто такой? Чего надо? — проревел Ли.
Лю робко отвечал из-за двери, что ничего не надо, просто он целых полдня не видел господина директора, вот и забеспокоился, стал в дверь стучать. Ли сказал «ага» и громко добавил:
— Все отлично. Я еще сплю тут с Линь Хун.
В полдень Линь Хун покинула офис Бритого Ли. Он хотел вызвать свое белое авто, чтоб отвезти ее домой, но она отказалась. Линь Хун подумала, что это, во-первых, слишком, а во-вторых, лючжэньцы станут над ней потешаться, и сказала, что как-нибудь доберется сама. Она медленно побрела но улице. Каждый шаг отзывался внутри болью. Линь Хун наконец-то поверила ходившим по поселку слухам, что Ли — настоящая бестия и что каждая женщина покидает его постель, словно убежав со смертного одра.