Наши лючжэньские спорили почем зря: кто-то говорил, что она уже съехала с катушек, кто-то считал, что она не потеряла последний стыд, а значит, еще не совсем того. Те, кто твердил, что мать Сунь Вэя пока не чокнулась, все равно не могли объяснить ее чудное поведение. Поговаривали, что она впала в депрессию. Каждый день мать Сунь Вэя проходила своим маршрутом. Как-то она потеряла туфли, и с тех пор обуви у нее больше никто не видел. Одежды на ней с каждым днем тоже становилось все меньше, но непохоже было, чтоб она собиралась что-нибудь надеть. В один прекрасный день она оказалась сидящей на улице в чем мать родила. К тому моменту следы крови уже начисто смыло дождями, но она продолжала выглядывать их в пыли и рыдать. Она по-прежнему отворачивалась, встречаясь с людьми взглядом, прижимала лицо к стволу платана и украдкой промокала слезы. Но тут уж все лючжэньские были единодушны: все говорили, что она чокнулась, в самую что ни на есть заправду съехала с катушек.
Эта несчастная женщина уже не помнила, где ее дом. Когда темнело, она поднималась на ноги и принималась бродить по улицам и переулкам Лючжэни в поисках пристанища. В глубокой ночи мать Сунь Вэя бесшумно ходила здесь и там по поселку, как привидение, пугая случайных встречных. Те начинали вопить «ой, мамочки!» и едва не расставались с жизнью. Потом она забыла и место смерти сына. Целыми днями мать Сунь Вэя спешила куда-то, словно боясь не успеть на поезд. Она быстро шла в одну сторону и быстро кидалась в другую, выкрикивая все время имя сына, словно зазывая его на обед:
— Сунь Вэй! Сунь Вэй!
А совсем потом мать Сунь Вэя пропала из нашей Лючжэни. Прошло без малого несколько месяцев, прежде чем наши лючжэньские вспомнили про то, что давненько ее не видели. Все стали справляться друг у друга: эта, как его, мать Сунь Вэя — чего это она вдруг испарилась? Двое прижизненных дружков Сунь Вэя, Чжао и Лю, знали, куда она пошла. Встав посреди толпы, они помахали руками в южном направлении:
— Ушла она, давным-давно ушла.
— Ушла? — интересовался народ. — А куда это она пошла?
— Пошла в деревню.
Очень может статься, что Чжао и Лю были последними, кто видел мать Сунь Вэя. В тот день вечером они как раз удили рыбу с моста у южных ворот, когда заметили ее. На ней самым неожиданным образом оказалось даже что-то надето. Эту одежду как-то вечером натянула на нее потихоньку Тетка Су, не забыв и про штаны. Правда, когда мать Сунь Вэя выходила из южных ворот, штаны куда-то делись. В тот день у нее начались месячные, и, когда она шла по мосту, свежая кровь стекала по ее ногам на доски. От этой картины Чжао и Лю застыли с открытыми ртами.
А отца Сунь Вэя в день смерти сына заперли в тот самый тюремный амбар. Когда-то он сам сторожил там Сун Фаньпина, а теперь пришла его очередь — поговаривали, что он даже спал на тех же самых нарах. Смерть сына в луже крови лишила его на время рассудка, то-то он и бросился с кулаками на революционных цзаофаней. Заперев отца Сунь Вэя в сарае, красноповязочные в тот же вечер принялись за него по полной программе. Они связали ему руки и ноги, поймали на улице какую-то бездомную кошку и засунули кошку в штаны, завязав штанины. Кошка билась, царапалась и кусалась там целую ночь, а отец Сунь Вэя визжал от невыносимой боли. Все остальные арестанты в сарае тряслись до восхода от его криков, а некоторые особо трусоватые даже обмочились со страху.
На следующий день красноповязочные сменили наказание: велели ему снова лечь на пол и, раздобыв где-то металлическую щетку, принялись щекотать пятки. Отцу Сунь Вэя было и больно, и щекотно — руки и ноги у него задергались в конвульсиях, будто у пловца. Красноповязочные заржали. Кто-то из них спросил сквозь гогот:
— Знаешь, как это называется?
Отец Сунь Вэя дергался всем телом и выл. Стараясь ответить на их вопрос, он залился слезами:
— Я, я, я не знаю…
Другой с повязкой со смехом продолжил:
— Плавать умеешь?
Отец Сунь Вэя уже еле дышал. Он бормотал в ответ:
— Умею, умею…
— Это называется плавающая утка, — красноповязочные загоготали во все глотки. — Это ты сейчас плавающая утка.
На третий день они не отстали. Они зажгли папироску, поставили ее стоймя на пол и велели отцу Сунь Вэя снять штаны. Когда он стаскивал их с себя, у него перекосило от боли лицо, а зубы стали выбивать дробь почище железного молота Кузнеца Туна. Кошка располосовала ему ноги, и кровоточащие царапины припечатались к брючинам. Снимая с себя штаны, отец Сунь Вэя словно бы стягивал слой кожи. Кровь и гной залили ему ноги. Цзаофани велели отцу Сунь Вэя садиться задницей на папиросу, и он, обливаясь слезами, стал садиться. Один красноповязочный распластался на полу и, прижав к нему голову, стал наблюдать за процессом. Он руководил движениями, веля взять то чуть левее, то чуть правее и неизменно следя, чтоб папироса находилась точно напротив дырки в заднице. Потом тот человек махнул рукой и приказал: