Ли подбежал к двери и с болью посмотрел на брата. Сун Ган много раз оборачивался и с болью глядел в глаза Бритого Ли. Его рука поднялась до плеча, чтоб помахать на прощанье, и Ли так же высоко вскинул ладонь и замахал вслед.
С тех пор Сун Ган приходил в поселок чуть не каждый месяц, но не один, а с дедом, который вез овощи на продажу. Они вдвоем входили в поселок еще затемно, пока Бритый Ли сладко спал. Миновав южные ворота, Сун Ган несся по предрассветным улицам, зажав в руках два вилка свежей капусты, прямо к дому Бритого Ли. Он тихо клал капусту на пороге, а потом бежал обратно на рынок, садился рядом с дедом и принимался драть за того глотку:
— Капуста! Капуста!
Сун Ган с дедом часто распродавали капусту уже к утру. Прихватив свое пустое коромысло, старик брал внука за руку и специально шел с ним обратно кружным путем, чтоб оказаться у дома брата. Они вдвоем тихонько останавливались у дверей и слушали, что происходит внутри: не встают ли уже Ли Лань с сыном? Но те всякий раз еще крепко спали, а капуста так и лежала у порога. Сун Ган с дедом нехотя шли назад бесшумными шагами.
Первый год Сун Ган всякий раз, отправляясь в поселок, приносил Ли несколько конфет. Он оборачивал их в листья платана и придавливал у двери камнем. Ли и представить себе не мог, сколько тянучки получил его брат от Ли Лань, да только выходило так, что в течение этого года ему почти каждый месяц доставался «Большой белый кролик».
Утром, встав с постели, Ли Лань раскрывала дверь, замечала покрытую росой капусту и кричала сыну:
— Сун Ган приходил.
Ли мигом вскакивал и кидался к камню у порога. Перевернув камень и вытащив из листвы конфеты, он бросался бежать вдоль по улице. Его мать знала, что Ли хочет увидеть брата, и не держала его. Когда он добегал до рынка, там уже не было и следа Сун Гана. Тогда Бритый Ли стремительно разворачивался и бежал к южным воротам. Несколько раз братьям удавалось там увидеться. Ли замечал вдалеке Сун Гана, который брел вслед за дедом с его коромыслом, и вопил из последних сил:
— Сун Ган! Сун Ган…
Услышав это, Сун Ган оборачивал голову и кричал что было мочи:
— Бритый Ли! Бритый Ли!
Его брат махал руками и выкрикивал его имя. Сам Сун Ган то и дело оборачивался на ходу, тоже махал брату рукой и звал того по имени. Ли вопил не переставая, даже когда Сун Ган пропадал из виду, он по-прежнему торчал у ворот и голосил:
— Сун Ган! Сун Ган…
От каждого его крика откуда-то с небес доносилось эхо:
— Ган…Ган…
Глава 24
Долгие годы бесшумно пронеслись над нашим поселком — семь лет прошло, как отрезало. А в Лючжэни женщине после смерти мужа месяц нельзя было мыть голову, самое долгое полгода.
Как умер Сун Фаньпин, Ли Лань так ни разу и не вымыла голову. Никто не ведал, каким было ее чувство к Сун Фаньпину — глубже самого синего моря. Семь лет она не мыла волос, да наяривала их брильянтином, так что стали они чернее черного, заблестели ярче яркого. Аккуратненько причесавшись и гордо вскинув голову, она выходила на улицу, и лючжэньские пацанята бежали за ней с криками:
— Помещица! Помещица!
Лицо у Ли Лань было все время растянуто в надменной улыбке. Хоть они с Сун Фаньпином и успели пожить как муж с женой всего только год да два месяца, однако ж в глубине души было это время для нее дольше всей жизни. Целых семь лет запах от немытых волос Ли Лань, сдобренных вдобавок брильянтином, становился все тошнотворнее. В самом начале, едва она приходила домой, комнаты тут же наполнялись вонью нестираных носков, а потом уж, едва она выходила на улицу, все прохожие унюхивали ее запах. Наш лючжэньский народец обходил Ли Лань за версту. Даже ребятня, что прозвала ее «помещицей», и та разбегалась во все стороны. Сверкая пятками, они зажимали себе носы и вопили:
— Вонючка! Вонючка!
Ли Лань гордилась этим. Ей хотелось, чтобы люди ни на секунду не забывали, что она была женой Сун Фаньпина. Когда, нацепив ранец, Бритый Ли пошел в школу, то, заполняя в анкетах графу с именем отца, он всякий раз по слову своей решительной матери писал «Сун Фаньпин». Это доставляло Бритому Ли уйму неприятностей: накарябав имя Сун Фаньпина, он вынужден был в графе «социальное происхождение» неизменно писать «из помещиков». В школе он на собственной шкуре испытал, что такое унижение. Все одноклассники дразнили его помещичьим сынком. Кроме родной матери и брата Сун Гана, что приходил из деревни навестить его, никто будто бы не мог больше припомнить его имени, даже учителя обращались к нему так: