— Тогда остановимся. Только негде. Я думал, что мы сможем доехать хотя бы до Львова. И рыдван-то мы переменим на легкий возок.
— Делай как хочешь. Я все сказала. Умываю руки, как Пилат.
— Погоди, бабка, не говори так. Раз надо остановиться — остановимся. На какой срок?
— На три-четыре дня.
— А не мало ли?
— Ладно, пусть будет неделя. Тем лучше.
— Тогда остается завернуть в Волчинец, городок моего дяди Миху-логофэта. Только выдержит ли княжна? До Волчинца два почтовых перегона с лишним.
— Кто ее знает? Попытаемся. Если будем ехать шагом, авось доедем благополучно. Видел, какая она бледная, как осунулась?
— Видел, — проскрежетал Никулэеш Албу. — Если что-нибудь стрясется, бабка, я тебя надвое рассеку. Ты должна была меня предупредить пораньше, а не теперь.
Бабка Ирина до смерти перепугалась, услышав эту угрозу. Взобравшись в рыдван, она обхватила голову княжны и прижала ее к своему плечу.
Так вот и случилось, что дочь Яцко ужо несколько дней отдыхала в Волчинце, в старинной усадьбе княгини Марии. Часами она неподвижно лежала на диване. Иногда усаживалась в кресло рядом с портретом княгини и полными слез глазами рассматривала лица воевод, погибших лютой смертью.
Верный управитель Глигоре Мустя, слуги и рабыни, ступая на цыпочках, шныряли мимо дверей господской залы. Склонившись к замочной скважине, женщины прислушивались к тому, что делалось внутри. В указанные часы служительницы, тихо постучав в дверь, входили в залу и оставляли на низком столике еду для княжны. Глигоре Мустя тоже чутко прислушивался; но ничего не мог разобрать. На фомин день, когда завернула зимняя стужа, Никулэеш Албу, посоветовавшись с бабкой Ириной, решился постучать в двери и испросить у княжны прощения.
Время было послеобеденное.
— Кто там? — спросила бабка Ирина.
Никто не ответил. Житничер постучал во второй раз.
Ворничиха медленно подошла к дубовой двери, отодвинула засов. Дверь открылась, и на пороге показался Никулэеш Албу. Увидев его, Марушка быстро вытерла слезы шелковым платком, который держала в руке, и обнажила зубки, точно улыбнулась. Затем, вскочив на ноги, она вся взъерошилась, подняла над головок руки со скрюченными, словно когти, пальцами. И закричала, истошно, пронзительно, с таким нечеловеческим отчаянием, что Никулэеш Албу тут же отступил и закрыл за собой дверь. Вслед ему полетело большое блюдо и, ударившись о дубовую дверь, со звоном покатилось по полу. Нечеловеческий вопль, подобный скрежету натянутых струн сразу прекратился.
— Ну как, слышно что-нибудь? — мягко спросил Глигоре Мустя, придвинувшись к самому уху житничера.
— Слышно.
— Как ты сказал?
— Слышно, говорю.
— А что слышно?
— Пока еще не знаю. Один господь ведает, — задумчиво ответил Никулэеш Албу.
ГЛАВА XIV
В которой появляются и другие знакомые лица
Гурты медленно продвигались на север под присмотром людей Ждера. Тонкий слой снега покрывал кочковатую, скованную морозом землю. На спусках быки скользили, сбиваясь в кучи. Люди конюшего хлопали бичами, кричали, но по всему видно было, что не очень-то они привычны гурты гонять. Так продвигались они вперед к Коломые, делая изредка привалы у околиц деревень.
Кое-где встречались им на пути убогие селения, где хижины на половину врастали в землю. Не лучше были села во многих других, степных местах Молдовы: века научили жителей обходиться без прочных строений. Как морские волны в буре, чередовались опустошительные нашествия. Они длились почти тысячелетие — от первых набегов гуннов и до татар — и убедили горемычных поселян, что по воле божией нет ничего прочного в этом мире. Строить каменные дома, орошать сады, копить богатства здесь не имело смысла. В любое мгновение все могло пойти прахом. Человек здесь довольствовался цветением одной весны и плодами одной осени. Сегодня он мирно дремлет у очага, а завтра должен бежать, скрываться в лесных чащах. Хорошо еще, если он лишался только урожая да сожженной хижины. Часто бывало и хуже: степняки ловили крестьян арканами и, подгоняя, словно скотину, плетьми, уводили в полон на восток, откуда возврата не было. Когда не нападали кочевники, свирепствовали местные властители, донимая людей податями, повинностями, войнами. А ежели случалось, что властители, смилостивившись или забыв о крестьянах, давали им передышку, появлялись лихие люди и угоняли скот. Так что трудолюбие и разумная бережливость в этих краях были ни к чему. Если весной выпадала удача и хлебопашец мог засевать свою ниву, он лелеял надежду и улыбался солнцу. Если нет, то ложился с бедой в изголовье, укрывался горькой печалью.