— Матерь божья, чудно сотворил всевышний иных мужчин. Больше всего меня удивляет, что войны желают и те, кто днем и ночью жалуется, что у них ноет поясница.
— Матушка Илисафта, насколько мне известно, они не жалуются днем и ночью. Жалуются лишь изредка. А ежели будет на то воля божья, они излечатся. Они послали за ответом к врачевателям, и ответ пришел. Не беспокойся, боярыня Илисафта, лекарство скоро прибудет.
— Как же мне не беспокоиться о своем супруге, с коим я живу и страдаю столько лет, из-за коего поседела, из-за коего мучаюсь, — только одной моей душеньке известно, как мучаюсь. А еще меня удивляет, что находятся врачеватели и лекарства против старости. Я бы тоже хотела от нее вылечиться, только не думаю, что это удастся.
— А ты поверь, боярыня, и удастся.
— Нет, не поверю. И буду удивлена, если это чудо произойдет с другими.
— Увидишь и поверишь, боярыня Илисафта. Раз господарю нужны войны, стало быть надо, чтобы старики помолодели.
— Значит, поэтому тебе нужна война?
— Поэтому.
— Ох! Ну тогда, конюший Маноле, дело ясное. Князь Штефан все чаще затевает ратные дела, их будет много. И в этих войнах ты все будешь молодеть и улетишь отсюда, а я в это время буду сидеть в Тимише, покинутая и забытая. Такая уж, видно, суждена мне доля, в особенности с тех пор, как Штефан-водэ установил свою власть над Молдовой. И все он не насытится! Сущий дракон наш господарь, такого страшного еще не бывало. Знать он не хочет о моем спокойствии, никогда он не поймет чужое горе. Не успел смолкнуть один глашатай в Верхней Молдове, как другой мчится в Нижнюю Молдову. Пошел господарь к секеям и захватил у них Петру-водэ. Вот сегодня мы справляем по нему поминки и молимся пресвятой деве, чтоб она замолвила словечко, дабы простились покойному грехи. Господарь вел войну с королем Матяшем. Воевал с татарами. Уже появилась у него седина, а он пошел войной на Раду, князя валашского, чтобы завладеть кареглазой княжной…
— Боярыня Илисафта, — гневно перебил ее конюший Маноле, — было бы лучше, если бы женщины не вмешивались в мужские и государевы дела.
— Вот оно как, конюший Маноле! Чтобы они не вмешивались?
— Да, боярыня Илисафта, чтоб не вмешивались. Пусть лучше молчат, кормят кур-наседок и смотрят за ткацкими станками.
— Так говорят некоторые. — Боярыня повернулась к крылечному столбу. — Но сдается мне, что у женщин тоже есть душа и они тоже могут кое о чем судить. Кроме забот о наседках и ткацких станках, им еще приходится в муках рожать детей, а потом растить их. Но стоит только детям подрасти, многоумные старцы забирают их с собой в походы и учат владеть саблей. А у бедной матери трепещет сердце, когда уходят ее дети. Кто знает — вернутся ли они! Бог создал их для других дел, а не для войн господаря.
— Для чего же он их создал, боярыня Илисафта?
— Господь бог создал их для того, чтобы они жили и наслаждались жизнью, познали любовь и нашли себе жен. Подожди, не перебивай, я наперед знаю, что ты хочешь сказать. Ты хочешь сказать, что твои сыновья уже удостоились такого счастья, кроме одного — того, кто затворился в святом монастыре Нямцу. Я тебе отвечу: радость моя будет неполной до тех пор, пока не устроит свою судьбу и младший.
— Насколько я понимаю, Илисафта, ты говоришь об Ионуце?
— Не могу пожаловаться, конюший Маноле, что ты меня неправильно понял.
— И, как я догадываюсь, ты хочешь женить его?
— Хочу, Маноле, о чем я тебе уже не раз говорила. Я сказала об этом и мальчику. Сейчас он уже не мальчик, а взрослый мужчина. Он и сам это понимает, да вот некоторые старики противятся его женитьбе.
— Как тебе сказать, почтенная Илисафта? Они противятся потому, что едят это кушанье долгие годы и никак не могут признать его лакомым.
— Понимаю, конюший Маноле, понимаю. Ох, я несчастная! Вот награда за мои слезы, за мои заботы и старания, за все, что я терплю с самой цветущей молодости, всю свою жизнь. Тираном ты был, тираном и остался, я слова не могу сказать в этом доме, чтобы ты тут же не стал перечить. Да еще измываться надо мной, вот как сейчас, и смотреть на меня сердитыми глазами, напоминая, что осиротевший птенец, из-за которого у меня трепещет сердце, не из этого гнезда. Да хоть он и кукушкин птенец, но коли божья матерь поручила его моим заботам, я стала для него матерью, которой у него нет. Ведь потому-то у меня к нему больше жалости и сострадания, чем к другим. Над этим бедным птенцом, ниспосланным моей душе, у меня больше власти, чем у старых конюших (не таращи глаза, конюший, не испугаешь!). Да, да больше власти, чем у старых конюших, знай это. Старым конюшим не мешало бы прислушаться к моим речам после целой жизни, прожитой вместе, жизни, полной забот и тревог. Если же не хотят слушать меня, пусть вспомнят, что между теми двумя старыми развесистыми черешнями, что растут у нас в саду, все время летает старая кукушка, которая куковала этой весной, пока не созрели на черешнях ягоды. Она так неистово куковала, что казалось, вот-вот лишится жизни. Теперь, когда созрели ягоды и кукушка попробовала их, начала она садиться на кривую грушу, что стоит вот там, в углу, и опять пытается куковать, только напрасно тужится, потому что охрипла, бедняга, — уж очень много ягод клевала. Такая же участь ждет и тех конюших, что не перестают жаловаться на боль в пояснице. Прошло их время, как прошло оно и для старой кукушки. Подожди, конюший, не перебивай, позволь мне договорить, — ведь это все, что у меня осталось на свете. Вот я сейчас говорю, а ты все хмуришься, ты все против. Или, может быть, ты скажешь, что я говорю неправду? Разве неправда, что вы завлекли дитя несмышленое в лихие дела, которые вы творили?