— Послушай, Ионуц, — повернулась боярыня Илисафта к своему младшему, когда старый конюший удалился тяжелой поступью. — Слушай, Ионуц, вот что я еще тебе скажу… Эта болезнь жеребца, которого зовут Визиром, не болезнь, а вещий знак. В свое время, когда господарь Штефан-водэ начал вести войны, старый Каталан точно так же подавал знак. Он все время был неспокоен, бил копытом об пол в конюшне, грыз зубами ясли. Как только это стало известно, я сразу же поняла, что Каталан — волшебный конь, ибо так повелось с самого сотворения мира, с тех самых пор, как сложили люди сказания о необыкновенных конях. И ваш молодой конь той же крови — он чует и предвещает нам беды и несчастья. Ох, Ионуц, дорогой мой сынок, я всегда страшилась таких бед и напастей! Молитвами моими и великой милостью богоматери до сей поры я была избавлена от них. А теперь я вновь боюсь, тоска и грусть закрались в мою душу и точат ее, как недремлющий червь. Дорогой мой, кроме тех советов, которые я тебе уже давала, я дам еще один. Коль позовут тебя на пир к чужим людям, не прикасайся ни к одному блюду, пока не увидишь, что его отведали хозяева дома. А когда будут угощать вином, дождись, чтобы его сначала попробовали другие, Если же захочешь выпить воды, сначала подуй на нее и отлей каплю за умерших, за упокой неприкаянных душ. А теперь побудь минутку один, я сейчас принесу тебе пирогов, которые испекла вчера, словно предчувствуя, что ты приедешь. Счастлива я, что повидала тебя, грущу оттого, что ты уезжаешь.
Шурша широкими развевающимися юбками, Илисафта устремилась в кладовую, тотчас же возвратилась и поставила перед своим меньшим золотистые пироги.
— Отведай, милый.
— Не хочется что-то, — отнекивался Ионуц. — Очень уж ты удручена.
— А все-таки попробуй, ненаглядный мой, и вспоминай обо мне, когда будешь среди чужих. Ведь люди, расставаясь, не знают, когда встретятся вновь. Каждый раз, как ты уезжаешь, я думаю о том, что вдруг умру без тебя, и, возвратясь в родное гнездо, ты уж никого в нем не застанешь. Ведь и старик, хотя медведь полечил его и прибавил ему немного сил, остался таким же смертным; мы недолговечны, как цветы и соловьи, говорилось в старину. А когда не станет ни его, ни меня, свет будет тебе немил.
У Ионуца кусок застревал в горле, на душе было тяжело. Но он не показывал виду и улыбался боярыне.
— Матушка, — сказал он, — я уповаю на господа бога и надеюсь, что каждый раз, возвращаясь домой, буду встречать тебя здесь, на крыльце. Еще ты говорила о женитьбе, но я подумал, что мне рано жениться.
— Еда — с утра, а женитьба — смолоду, дорогой мой сынок. По правде говоря, с женитьбой можно бы и повременить, но ты похож на своего родителя, а уж он горазд был на озорство. Конечно, ежели тебе такое озорство по душе, то для него наступило самое время, только не дает мне покоя Маноле: желает он, чтобы ты остепенился, обзавелся семьей по примеру старших братьев, которые очень довольны своей судьбой. А коль порою и случается, что в доме молодоженов гремит гром и бушует буря, то ведь после грозы погода становится лучше, а жизнь — краше. Я-то думаю, что ты мог бы повременить, а конюший твердит другое. Тебе ведь известно, у нас в доме он голова: как он скажет, так тому и быть, а я все молчу.
— Матушка, — ответил Ионуц, улыбаясь, — я все выслушал со вниманием. Все, что ты говоришь, — сущая правда.
— Ах, верно, прав был конюший, называя тебя хитрецом и негодником! Придет время, и ты угомонишься, только вот как ты изберешь себе супругу?
— А я и не буду избирать, матушка, изберешь ее ты, — такую, чтобы была тебе послушна и нравилась тебе. Хотя, по правде говоря, надо бы, чтобы она прежде всего пришлась мне по душе и мне была послушной.
— Дорогой мой сынок, — вздохнула боярыня, — теперь я вижу, кто больше всех прав. Прав тот мудрый монах, отец Амфилохие, который все призывает тебя на службу своему князю. Но нет дела тому мудрому монаху отцу Амфилохие до забот и печалей матери. А теперь помолчи, идет конюший с медом. Пусть он, по своей привычке, поговорит, а ты съешь-ка еще кусочек пирога.