— Даст бог, увидимся, — ответил с сомнением в голосе старшина Ждер.
— Господу угодны добрые дела. Мне всевышний ниспосылает в товарищи одного из сыновей твоей милости, который, вижу, дорог твоему сердцу, не беспокойся, я привезу тебе его обратно.
Сердечные слова. От них посветлело и лицо Симиона.
— Надо еще, чтобы и господарь этого пожелал, — не сдержался Маноле.
Постельничий коснулся его руки.
— Для Маноле Ждера и его сыновей милость господаря не иссякает, как благодатная роса. Тебе это известно, честной конюший, я могу лишь повторить то же самое. Служба, предназначенная Ионуцу, приятна сердцу нашего господина. Этого никто пока не знает, однако твоей милости я могу сказать.
— Скажи об этом и боярыне Илисафте, когда мы остановимся у нее, чтобы взять на дорогу пирогов, — рассмеялся Ионуц.
— Я понял, поклонюсь и скажу ее милости.
Ионуц подумал: «Как-то сумеет постельничий выпутаться, когда заговорит боярыня Илисафта?»
Они тронулись в путь, проехали лес и спустились к старой тимишской усадьбе. Маленький Ждер пристально всматривался: действительно боярыня Илисафта ждала у ворот. Она сразу поняла, что Ионуца призывает срочная служба, поняла, что времени для прощания мало, и загрустила, и только когда речь зашла о пирогах, глаза ее посветлели. «Красивые глаза у боярыни Илисафты, — подумал Ионуц, разглядывая ее. — А голос у нее звучит, как серебряная струна. Она говорит сейчас напевно, не частит. как обычно, и внимательно слушает постельничего Штефана».
— Матушка, время не позволяет нам спешиться, — начал было Ионуц, желая угодить своему спутнику.
Однако постельничий живо спешился и бросил поводья в волосатую лапу Григоре Дода. Затем снял с рук огромные кожаные перчатки. Эти перчатки еще в дороге вызывали удивление Ждера, теперь они удивили и супругу конюшего; она не могла и слова вымолвить, лишь широко раскрыла глаза. Но тут она удивилась еще больше.
— Мне уже довелось слышать о твоей милости, боярыня Илисафта, — сказал постельничий. — Я вижу тебя впервые и безмерно радуюсь этой встрече, но знаю я тебя давно. Мне пришлось, дорогая боярыня, исходить весь белый свет — сколько земли бог ни дал людям, я, кажется, всюду побывал. Достигнув Молдовы, я посмотрел направо, посмотрел налево, и все мне стало ясно. В любом краю меня прежде всего занимают люди, и я сразу узнал, какие здесь живут зажиточные и достойные миряне. Правда, мало и здесь встретишь таких людей, которых жалует светлый господарь, — так мало, что их можно по пальцам перечесть. Прошу тебя, почтенная Илисафта, не утруждай себя ради нас, путников, спешащих на службу господареву. Мы лишь присядем на крыльце, а пироги пусть Георге Татару положит в переметные сумы. Есть кое-какой запас и у моего слуги Григоре Дода; не столь вкусны наши яства, но есть все же можно, не поломав себе зубы. Мы пробудем здесь недолго и умчимся, по словам твоим, как вода в речной стремнине; но знай, достойная боярыня, что в пути мы все будем оглядываться назад. Как мы договорились наверху, у крыльца почтенного конюшего Симиона, я не задержу долго этого молодого боярина, и чем скорее мы тронемся, тем скорее возвратимся. Не смейся, боярыня Илисафта, и верь тому, что говорит тебе богобоязненный муж, мы не поедем в Васлуйский стан, досточтимая Илисафта, мы направимся в другую сторону, и ежели ты непременно желаешь знать куда — я сообщу твоей милости, но только чтоб ни до кого иного слух об этом не дошел, — я беру Ионуца в Сучаву, чтобы увезти оттуда княгинь и доставить их в крепость Нямцу. Таково повеление господаря. Мы следуем в Сучаву, чтобы юноша увидел избранный круг. Под Васлуем, в стане господаря, один лишь воины. Там не увидишь прекрасных женских глаз, любезных нашему сердцу. Кругом воины, и только воины. Да с некоторых пор князь еще установил там строгие порядки, вино дозволено лишь раз в неделю, в кости играть запрещено. Коль скоро твоя милость желает знать, почему нельзя играть в кости, могу тебе сказать: это из-за албанцев — им не везет в игре, а также из-за немцев — им чересчур везет; по этой причине албанцы стали избивать и резать немцев. Благодарим тебя за все, достойная Илисафта, особливо за добрые слова, и желаем застать тебя по возвращении пашем в добром здравии.
Ждер улыбался про себя, ему нравилось, как обошелся Штефан Мештер с конюшихой. «Расторопный человек, этот горбун валашского князя. Быть может, слишком много он говорит и пустяки к тому же, но все к месту. Сейчас он молчит, — задумался. О чем?»
В сопровождении слуг они выехали на большую дорогу, что вела к крепости и монастырю. Вначале скакали быстро, не оборачиваясь, потом поехали не спеша, рысцой.