Он сейчас как тот муж, что женился на красавице. Обвенчался и зажил с любимой. Но жена-то попалась норовистая, капризная. Намучился, бедняга, можно сказать, голову на плаху положил. Так же вот и князь наш мается. Да что ж поделаешь. Такое ему досталось наследие, такова его участь.
Среди множества всяких запутанных дел нашлось и для второго конюшего, для нашего Ионуца, самое трудное, самое запутанное дельце; вот князь и повелел ему отправиться в дорогу да распутать его.
Когда он отправился? Неизвестно. Куда отправился? Неведомо. Что он там делает? Знать сие может только сам князь. Когда возвратится?.. Чур тебя, нечистая сила! «Боярыня Илисафта, — говорю я конюшихе, — не допытывайся ты у меня. Сие ведомо только всевышнему». А она в ответ давай плакаться, заливается горючими слезами. «Я плачу и маюсь, — говорит она, — ибо с того самого часу, как перестали поступать вести об Ионуце, конюший Маноле не знает покоя».
Тут вскакивает конюший Маноле и начинает кричать, — ты же знаешь, как он иногда кричит: «Что такое! Я и не думаю об этом! Второй конюший делает государево дело, и хватит об этом! И чтобы я не слышал более ни звука! Никакого нытья! Целыми днями здесь, в Тимише, женщины без конца говорят о снах, заклинают, гадают на бобах. Да оставьте меня в покое! Ни о чем меня не спрашивайте! С меня хватит других забот!» Чудеса, люди добрые!
Старшина Некифор на минуту замолчал, подмигнув отцу Никодиму.
Они сидели на крыльце, наблюдая за тем, что делается во дворе. Брат Герасим доставал воду из колодца, выливал ее из бадьи в колоду и поил оседланного коня старшины. Солнце словно остановилось над горами, поросшими елями; до вечерни оставался еще целый час.
— Чем же именно занимается батюшка? — спросил отец Никодим, и на лицо его вдруг набежала тень.
— Да находит занятия себе. Утром отправится на пасеку, там его ужалит пчела, да не куда-нибудь, а прямо в глаз, так что приходится смотреть на мир божий лишь одним глазом. После обеда сядет на коня, поедет на конный завод, будто для того, чтобы держать совет с конюшим Симионом. Сойдутся отец с сыном и играют в молчанку, — это называется у них «держать совет». Не будь там боярыни Марушки, старый Маноле и рта не раскрывал бы. «Батюшка, — говорит она, — оставь заботы». — «Нет у меня никаких забот», — отвечает ей Маноле. «А у Симиона есть?» — «Да и у меня нет», — ворчит Симион. «Ну, вот и хорошо, — смеется боярыня Марушка. — Но ежели у ваших милостей нет забот, то есть они у князя Штефана. А Ждер — княжий человек».
Отец Никодим изумляется:
— Так и говорит?
— Вот именно. Мне сам конюший Маноле сказывал. И он тоже смеялся, — доволен своей снохой.
— Она так Ионуца и называет — Ждер?
— Иначе и не зовет. И еще говорит: он, мол, когда-нибудь совершит такое, что мы рты раскроем от удивленья.
— Кто это говорит?
— Опять же она, боярыня Марушка, о своем девере.
— Да?
— Уж таковы, скажу тебе, отец Никодим, все женщины. Боярыня Марушка в тягости; она не нахвалится Ионуцем, и хочет родить такого же храброго мальца, как ее деверь. Боярин Маноле говорит, что Марушка стала страсть как привередлива. Другие женки начинают привередничать раньше, а она на шестом месяце. Говорит: было бы неплохо, ежели бы и другие конюшие отправились в Ерусалим. Это, стало быть, она Симиона язвит.
— А зачем?
— Так. Коли Ионуц, мол, послан раздобыть щепку от креста господня, то пусть и остальные конюшие отправляются ему на помощь. Ей, кажись, был знак, что иначе и быть не может. И боярыне Илисафте то же самое привиделось. Да только она не осмеливается погнать в Ерусалим старого Маноле. Приснилась Марушке большая война с нехристями. И вбила она себе в голову, после того как держала совет со свекровью, что беспременно нужно достать частицу животворного креста, и пусть преосвященный митрополит опустит ее в святую воду, которой будет окроплять войска, благословляя их в день сражения.
Над долиной, где стоит монастырь, струится, словно незримая река, тихий ветерок, мало-помалу спадает духота августовского дня. Поют в траве по склонам холмов перепелки, трещит коростель. Орлы, которые царят в здешнем прозрачном небе, реют на недосягаемой высоте. Уже раздается звон колокола на колокольне церкви Вознесения в крепости. Затем колокол смолкает, и над святым местом воцаряется покой; и кажется он глубоким и вечным, ибо простирается над могилами усопших и над мертвенной жизнью монахов.
— Так я двинусь, отец Никодим.
— К чему спешить, старшина Некифор?