Марушка лежала на кровати под белыми покрывалами. Голова ее от сглазу была повязана шелковой красной косынкой. Боярыня Анна вертелась вокруг кровати, что-то разыскивая, и время от времени спрашивала дочь:
— Что тебе, милая моя?
— Я умру! Умру! — кричала Марушка. — Оставьте меня, ничего мне не надо, убирайтесь отсюда.
Схватки становились все сильнее, она корчилась, извивалась ужом, кричала страшным голосом, от боли лицо ее исказилось.
Симион просунул взлохмаченную голову в приоткрытую дверь.
— Нет! Нет! Нельзя! — разом закричали женщины и, встав стеной перед ним, вытолкнули за дверь.
— А мне что делать? — спрашивал Симион, начиная сердиться. — Я же хочу видеть Марушку.
— Нельзя! Мы позовем тебя, когда понадобится.
— Сколько же мне тут стоять?
— Позовем, когда наступит время, — отвечали женщины.
Это всего больше раздражало Симиона: ему приказывают не беспокоиться, тогда как каждый крик Марушки болью отдается в нем самом. Вся душа переворачивается от ее мучений. На лбу у него выступил пот. Симион вышел на крыльцо, уперся лбом в дубовый столб.
Снова крик! Крик смерти разрывает ее…
Такого ужаса он больше не может терпеть. Симион бросился в спальню. И в этот самый момент вопли Марушки смолкли.
Женщины сделали все, что положено делать в таких случаях. Сменили масло в лампадке у иконы богоматери, вставили новый фитиль, Марушке подали стаканчик вина, смешанного со святым маслом, и уговаривали отпить хоть капельку, на лоб положили мокрое полотенце, которое Марушка сразу же сбросила. Цыганка- повитуха просунула голову в дверь и, отыскав глазами нану Киру, знаком подозвала ее.
— За попом послали? — спросила она ее на ухо.
— Нет еще. Сейчас пошлю.
Боярыня Илисафта, услыхав это, всплеснула руками.
— Как же ты могла позабыть, дорогая сватья! Не понимаю!
— Да неужели я виновата, господи прости! — воскликнула Анка. — Есть же и другие в этом доме.
— Разумеется, есть, особенно мужчины, которые не находят себе места, — согласилась Илисафта, вышла и опять набросилась на Симиона. — Пусть кто-нибудь без промедления вскочит на коня, — приказала она конюшему, — и едет за отцом Драгомиром. Пусть поп все бросит и мчится сюда.
— Что случилось?
— Делай, что я велю, не спрашивай. Ничего пока не случилось, все идет, как надо.
Старуха цыганка продолжала поучать пану Киру:
— Как начнутся третьи схватки, спустите ее с постели.
— А зачем? — обернулась Илисафта.
— Так уж у нас заведено, — вздыхает повитуха, — так из века повелось, — рожать младенца на земле.
— Этому я не верю, — не очень решительно воспротивилась боярыня Илисафта. — Я родила четырех сыновей, слава пречистой богоматери, и всех в своей постели, по обычаю молдавских боярынь. Ну, разве только не будет иного выхода и слишком затянутся схватки. Ты лучше принеси хороший камень да оберни его полотенцем, положим ей под поясницу… Ты послал за попом, Симион?
— Послал.
— Ох, что-то я еще забыла! Симион, приготовил ты то, о чем я тебе вчера наказывала?
— Нет, матушка. Будто у меня только эта забота.
— Ах, как так можно? Ступай сейчас же и приготовь.
— Иду, матушка.
— Ступай и не шуми до тех пор, пока я не прикажу.
— Исполню в точности, матушка.
Симион отправился все с тем же озабоченным и испуганным взглядом. Распоряжение матери, о котором он забыл, было тоже связано с Марушкой. Однако то, что велено было сделать, казалось ему, не облегчит подобных страданий. Такие крики, наверно, можно успокоить лаской, а не грохотом! Тем не менее он поспешил выполнить поручение Илисафты. Матушка, по ее собственным признаниям, только так смогла облегчить свои муки, когда рожала Симиона. Ничего плохого не случилось, и она благополучно его родила. Но люди в те времена, думал с сомнением Симион, были покрепче. А Марушка — словно хрупкое дитя. Ох! Много пришлось ему претерпеть от этого дитяти. Но лишь бы поскорее разрешилась она от бремени.
Он ищет Лазэра Питэрела. Посылает за ним. Держит с Лазэром совет, как лучше поступить.
Есть на господарских конюшнях в Тимише (он знает, что есть) маленькая пушечка, не раз возвещавшая о прибытии Штефана-водэ. Напоминает она медную ступу, в которой хозяйки толкут сухари. В ее дне пробита дырочка, через которую едва можно просунуть кончик проволоки. Эта ступа прикреплена обручем к буковому пню. В нее засыпают сколько надобно пороху, затем затыкают паклей, хорошенько утрамбовывают. Когда нужно, чтобы она грохнула, в дырку просовывают раскаленный конец проволоки. Делают это осторожно — при помощи жерди, на расстоянии.