Артистка снова и снова пыталась помириться со львами, найти к ним подход. Аракс не подпускал дрессировщицу близко, не давал приласкать себя, отворачивался от мяса и старался исподтишка укусить.
- Дальше с вашими питомцами выступать нельзя, — сказал ветеринар, — вот заключение ветеринарного управления.
- Получена телеграмма из главка, — сообщил директор цирка. — Там знают о происшедшем. Приказано распределить львов по зверинцам.
На все телеграммы и телефонные звонки в Москву ответ был один:
«Аттракцион расформировать, львов раздать по зверинцам, приступить к набору и обучению новых хищников».
Бугримова вылетела в Москву. И горестно сообщила по возвращении:
- С огромным трудом отстояла только Цезаря. Получила разрешение на приобретение десяти львят… Это неплохо, конечно, но решение всё равно неправильное. Надо искать причину: просто так ничего не бывает.
И Ирина Николаевна снова послала в главк отчаянную телеграмму. Ничего не помогло. Аракса определили в ялтинский зверинец. Ранним утром к сочинскому цирку подъехал грузовик. Клетку с Араксом погрузили в кузов. Бугримова села в кабину рядом с шофёром.
- Трогай!
Через двое суток клетку выгрузили в зверинце. Бугримова помогла перегнать Аракса в вольер…
- Пора домой, Ирина Николаевна. Дорога дальняя, — сказал шофёр.
- Подожди.
Она плакала, стоя у вольера.
- Прости меня, Аракс!
Аракс злобно рычал, в ярости метался по клетке…
Мне показалось, что над Вышним Волочком разверзлось небо. Оно буквально раскололось именно над моей головой. Загремел гром, блеснула молния, и хлынул сильнейший ливень. Как ни интересно было наблюдать посетителям зверинца за Ириной Николаевной и львом, но они тут же бросились кто куда. Только я да Оксана остались у клетки, глядя, как Аракс ластится к своей бывшей хозяйке, слушая, как она разговаривает с ним, будто с человеком.
- А какой ты артист был, курносый нос… Как меня Цезарь к тебе ревновал… Помнишь Цезаря-то? Конечно, помнишь.
Она заговорила быстро-быстро. Аракс, казалось, всё понимал, слушал внимательно, изредка недовольно фыркая, стряхивая с морды дождевые капли.
Она рассказывала, как красавец Цезарь начал стареть…
- Как незаметно подкрадывается старость к нам, людям, так не щадит она и вас — зверей… Ведь ваша жизнь ещё короче нашей…
И вправду незаметно и быстро прошла в постоянной работе жизнь Цезаря. Начав свою «трудовую деятельность» ещё крошечным львёнком, Цезарь прилежно и безотказно работал почти до самой смерти.
Угасание шло постепенно. Дрессировщица заметила, что лев стареет. Движения его становились неувереннее и замедленнее, в прекрасной чёрной гриве появилась седина, янтарные глаза уже не сияли так ярко, как прежде, иногда слезились. Он терял аппетит, больше лежал, во сне иногда тихонько постанывал.
Она видела это, всей душой жалела его и с острой болью в сердце думала, как будет жить дальше без своего премьера и любимца. Ведь двадцать три года они проработали вместе. Шутка ли? Двадцать три!
Несмотря на старость и недомогания, Цезарь продолжал выступать. Лев ездил на гастроли в Иран, в Польшу, в Чехословакию, в Болгарию…
Однажды, перед поездкой в Германию, он вдруг захромал.
Бугримова думала, что её любимец простудился, что это временно, что это пройдёт. Она давала зверю лекарства, делала облучения и прогревания. Ничего не помогало. Дрессировщица обратилась к специалисту.
- Это старческий ревматизм, — определил профессор, — он плохо поддаётся исцелению. И надо честно сказать, что здоровье вашего льва уже очень, очень подорвано. Удивляться здесь нечему. До какого возраста живут львы, вы знаете?
- Брем пишет, что до шестидесяти лет, но, по-моему, он ошибается.
- И я того же мнения. Ошибается Брем. Максимум до двадцати семи — тридцати! Но ведь это редчайшие случаи! А тут ещё в неволе… Значит, можем прикинуть, перевести, так сказать, на человеческий век… Это выходит… Выходит, если учесть неволю, вашему красавцу сейчас лет эдак под девяносто, а то и больше! Вы понимаете? Это же колоссально! А болезней сколько к нему прицепилось! Считайте сами… Суставной ревматизм — раз! Не в порядке печень — два! Отложение солей — три! Давление сильно повышено, следовательно, гипертоническая болезнь — четыре! Общий атеросклероз… Продолжать счёт? Я думаю, достаточно. Как говорится, полный джентльменский набор!.. А перечислять можно до бесконечности. — Профессор долго молчал, потом сказал, вздохнув: — Всё, всё как у нашего брата — человека. Хворобы эти — неизбежные спутники старости! Вот именно… Словом, я бы не советовал вам дальше выступать с Цезарем. Не мучайте, пожалейте его, ведь он еле жив… В чём только душа держится… Ему нужен покой, полный покой… Я-то лично… вообще бы усыпил его, будь на вашем месте… Сделал бы укол, и всё…
- Что вы! Что вы, ни в коем случае! — ужаснулась Бугримова, втиснулась глубже в широкое и холодное кожаное кресло.
- Ну нет так нет! А на пенсию ему пора, никуда не денешься! Пусть поживёт на заслуженном отдыхе. Мне кажется, старикан его честно заработал… Усыплять, пожалуй, жестоко… Согласен… Конечно, тут вы правы…
И вот после этого печального разговора дрессировщица решила в тот же вечер впервые выйти на манеж без Цезаря…
Старый лев стал волноваться ещё в антракте, сразу же после второго звонка, когда всех львов перегнали в домики на колёсах и откатили к рабочему занавесу, а к нему даже не подошли.
Неужели про него забыли? Нет, не может быть!
Желая напомнить о себе, он начал прыгать из стороны в сторону, нетерпеливо царапал дверцу, подбегал к решётке, вставал на задние лапы, а передние умоляюще, как нищий, протягивал сквозь толстые прутья, громко рычал, сперва возмущённо, гневно, а затем горестно, будто плача. И может быть, впервые в жизни глядел на хлопотливую циркрвую прислугу заискивающе, унижённо, подобострастно.
Бугримова видела всё это сквозь дырочку в рабочем занавесе, но была не в силах подойти к старому больному другу.
Раздался третий звонок. Заиграла музыка. Бугримова улыбалась зрителям, но судорожно подавляла слёзы. Комок в горле мешал дышать.
Закончив выступление, она подошла к клетке. Вся морда и тело Цезаря были в крови, страшных ссадинах и царапинах.
- Что с тобой! — ужаснулась дрессировщица. — Откуда кровь?
Окровавленный, обиженный старый великан дрожал от возбуждения, часто дышал.
С самым отчаянным видом смотрел он на неё, как бы спрашивая:
«За что же ты не взяла меня сегодня с собой на манеж? Почему ты так жестоко поступила? Разве я этого заслужил? Разве я, уже не помню, сколько времени, да что сколько времени — всю жизнь свою, не служил тебе верой и правдой? Когда-нибудь напал на тебя? Не охранял тебя, как верный страж? Разве мало на моём теле шрамов от драк? И ты ведь знаешь, что драки-то эти были в основном из-за тебя!
Что же ты сейчас стоишь перед моей клеткой и плачешь? Отчего ты так горько плачешь? Разве я не прав?
Как же ты могла так поступить? Ведь я же хочу, хочу и, главное, могу ещё отлично работать, я же, смотри, ещё какой молодой, здоровый и резвый, я же, смотри, какой ещё бравый и сильный…
Вытри слёзы. Я на тебя не сержусь. Но не надо больше так делать, ладно?..»
«Откуда на нём царапины и ссадины? Откуда кровь? Почему он весь в опилках?» — продолжала волноваться Бугримова.
И никто ведь не мог рассказать ей о том, что же в действительности произошло за время её получасового нахождения на манеже…
Когда старый лев услышал третий звонок, знакомую увертюру, аплодисменты на выход дрессировщицы, а затем марш — его, Цезаря, всегдашний выходной марш, тот самый фанфарный марш, который он помнил всю жизнь свою с самого раннего детства, то, казалось, понял, что зря напоминал о себе, понапрасну унижался перед цирковойприслугой, решил, что больше уже никогда никто не подойдёт к нему, что никому на свете он стал не нужен…