- Честно признаться, неважно, Феодосии Георгиевич! Всё болит, голова кружится, еле хожу. Да что я! Кое-кому из акробатов наших — мужиков здоровых — после первого же укола плохо стало. Один из гладиаторов, тот, что держит колонну, нижний, сразу на пол без чувств упал. Представляете? Не цирк, а госпиталь! Но всё это ничто по сравнению с мальчиком, умирающим от бешенства. Страшнее картины я не видела, Феодосии Георгиевич…
- Мужайтесь, Ирина Николаевна! Успокойте остальных артистов! Всё будет сделано. До завтра. Думаю, что прилечу к вечеру.
Ночью Бугримова не сомкнула глаз.
Мысли одна чернее другой не давали ей покоя. Мерещился Ислам. Часа в четыре утра она не выдержала, поднялась с кровати, включила свет, накинула нальто и вышла во двор.
Снежная апрельская ночь была холодной. Тяжёлая дверь в воротах конюшни обледенела. Бугримова с силой потянула её… Пахнуло теплом, навозом, конским потом, сеном, специфическим звериным — густым, кисло-сладким — духом.
Услыхав шаги, львы проснулись. Их удивил приход дрессировщицы в столь неурочный час… Звери казались бодрыми, весёлыми, здоровыми… Она медленно переходила от одной клетки-одиночки к другой.
«Что-то будет с вами дальше?.. Рассадила я вас, а вам и невдомёк почему… Вы и понять не можете, какие тучи нависли над нами… Кто из вас будет первым?.. Ты, Аракс? Наверное, ты… Ведь это ты втащил щенка в клетку… А как мы будем работать дальше, если уцелеем?.. Ведь вы отвыкнете друг от друга, от выступлений, от репетиций… Как перенесёте уколы?.. Что-то будет со всеми нами дальше?.. Что-то будет?..»
Она вернулась домой, снова легла в постель. Сон не приходил. Рано утром в дверь постучала Халида. В руках она держала узелок.
- Это передача для Ислама. Сходим к нему в больницу, навестим, а?
- Хорошо, Халида. Только сначала пойдём в цирк, уколемся, потом в магазин зайдём, я тоже для него куплю кой-чего.
Еле добрели до больницы. Их не пускали. Ирина Николаевна пошла к главному врачу.
- Мальчик ведёт себя очень буйно, — рассказывал по дороге в палату врач. — То ложится на пол, то вскакивает, срывает одежду, мечется по комнате». Окно разбил, хотел выброситься… Потом стал прощаться: понимает, что не протянет долго… Типичная картина. Укутал голову одеялом: боится ветра… Прячется под койку, под матрац. Сейчас сами увидите…
Врач тихонько заглянул в палату, тут же прикрыл дверь.
- Спит? — шёпотом спросила Ирина Николаевна.
- Нет, не спит, Ирина Николаевна. Опоздали мы. Умер…
Вечером прилетел Бардиан.
- Всё в порядке, Ирина Николаевна! Вакцину привезли, дозировку установили. Теперь новая проблема: как делать львам инъекции?
- Это не проблема. Я всё продумала. Выход есть.
По проекту Бугримовой соорудили клетку-фиксатор с раздвижными боковыми стенками. Львов поочерёдно вводили в неё, зажимали решётками с обеих сторон их туловища так, чтобы они не могли повернуться. Пока дрессировщица стояла впереди и кормила голодного льва, ветеринар вводил в его ляжку иглу.
С каждым разом колоть львов становилось труднее. Они нервничали и злобно рычали, завидев клетку-фиксатор, ни за что не хотели переходить в неё. А перегонять каждого льва в эту клетку приходилось по три раза в день. Дрессировщица выбивалась из последних сил. Больной, измученной уколами и высокой температурой, ей приходилось долго уговаривать каждого льва, грозить, заставлять лечиться силой, — и так двадцать один раз в день!
По целым дням, с раннего утра до поздней ночи, находилась она возле своих питомцев. Хотя дозировка вакцины была установлена крупными специалистами, можно ли гарантировать, что в один прекрасный день львы всё же не взбесятся?
Наконец профилактический курс лечения львов закончился. Близилось Первое мая. Артистка твёрдо решила выступить до закрытия зимнего сезона. И, невзирая на протесты дирекции, врачей, друзей по работе, приказала приготовить львов к репетиции.
- За ними надо наблюдать минимум год! Опомнитесь!
- Нет. Я всё решила.
- Ирина Николаевна!
- Спорить бесполезно!
Из семи клеток-одиночек выпустили в вольер семёрку львов.
Львов одичавших, отвыкших друг от друга, измученных уколами. Львов похудевших, озлобленных, страшных…
«…Кому, как не тебе, могу рассказать всю правду, мама? — писала Бугримова. — Мне было жутко, я боялась, как никогда в жизни…
Я говорю: «Выпустите их!» Мои ассистенты залезают на клетки, поднимают дверцы, семёрка львов выходит в общий вольер, выходят впервые после долгого сидения в одиночках, а я стою у дверцы, стою не шелохнувшись, не решаюсь к ним даже приблизиться, не то что войти в вольер.
Наконец беру себя в руки, кличу по именам, львы подходят к решётке, но только хочу приласкать — огрызаются, норовят зацепить лапой. Чувствую, все они стали чужими мне, совсем чужими. Буквально все. Животные сильно травмированы, вижу это, а больше других Аракс. У него, курносого, более тонкая нервная организация, он очень чувствительный, что ли…
Львы настолько все одичали, что утеряли всё, что я прививала им долгие годы. Вижу — вышла из доверия. Не хотят они больше признавать человека — источника своих бед и страданий… Ведь ты понимаешь, мама, невозможно же им объяснить, что такое бешенство, для чего уколы, врачи, которые их так измучили…
Вижу одно: войти к ним не имею права — разорвут!
Уже время к вечеру, а я всё стою и стою у вольера. Меня спрашивают: «Когда будете репетировать?» Спокойно так отвечаю: «Завтра», а сама думаю: «Что же мне делать, как поступать дальше?..»
Ушла домой, выпила кофейку. Не нахожу себе места… Вернулась в цирк. Брожу за кулисами как неприкаянная. А люди смотрят на меня; конец сезона, надо закрывать цирк, программа маленькая, все ослабели от уколов, сборы падают, никакой другой аттракцион прислать в Казань невозможно: в цирке карантин, — словом, положение страшное… И мне кажется, что я — виновница всех несчастий…
Ночь. Иду в свою комнату, спать не могу, всё думаю и думаю… У меня есть участок, где я полководец. А раз так, то я обязана решать, как провести бой, как укротить львов, как заставить их снова выполнять мою волю, а главное — как вывести цирковой народ из затруднения.
Рассуждаю дальше: ладно, часть рефлексов львами утеряна, но есть же рефлексы рабочие. Они же не нарушены. И утром даю такое распоряжение:
- Ставьте клетку, давайте оркестр, давайте свет, пригласите всех артистов программы на места вместо зрителей. Пусть будет всё, как на представлении!
Всё выполнили, всё сделали, как я сказала. Даже кое-кого из жильцов дома соседнего пригласили на места, чтобы народу было побольше. Надеваю костюм, подхожу к зеркалу. И вот входит Игнатов и говорит:
- Арина Миколавна, у нас всё готово! Можешь идтить!
Вижу, как он волнуется.
Мы идём через двор. День. Ярко светит солнце. А мне одно думается:
«Боже мой, весна, какое синее небо, как распускаются почки, как прекрасна жизнь!»
А сама не знаю, чем всё кончится: буду жить или нет. Слышу — оркестр заиграл, репетирует. «Ладно, думаю, помирать, так с музыкой!» — и я рассмеялась вдруг громко.
- Что эт-то с тобой, а, Миколавна? — удивился мой золотой Паша.
- Ничего, — говорю, — идём.
Как-то странно он на меня посмотрел.
Входим в цирк, в зал. Оркестр сразу умолк, все на меня смотрят. Потом мне сказали, мама, что когда я появилась из-за занавеса, то была совершенно белого цвета. Это из-за того, что не знала, что будет.
Приказываю:
- Оркестр, музыка! Полный свет! Давайте львов! И вот они выскакивают ко мне на манеж…
Знаешь, мама, бывает у человека такой нервный подъём: в нормальном состоянии он не перелезет через высокий забор, в момент же какого-то особого шока нервного он перелетит через этот забор вмиг.
Так было с шапитмейстером много лет назад, когда вышли во двор львы и он по гладкому столбу забрался под самый фонарь, ты знаешь этот случай. Потом мы у старика спросили: «Как же ты влез на этот фонарь?» Старик ответил : «Я не знаю, я не мог этого сделать…»